Интерлюдия третья Сенека «Нравственные письма к Луцилию. на другие темы

А.Н. Чанышев

Сенека
(глава из "Курса лекций по древней и средневековой философии")

Стоицизм стал мировоззрением многих образованных римлян еще в I в. до н. э., в век гражданских войн и гибели республики. В стоицизме искали опоры и Марк Туллий Цицерон, и Марк Порций Катон Младший (95-46 гг. до н. э.), праправнук Катона Старшего, прозванный Утическим не по месту своего рождения, как было у них принято, а по месту своей самодеятельной гибели, и Марк Юний Брут (85 - 42 гг. до н. э.), организовавший вместе с Гаем Кассием Лонгином убийство Цезаря с целью восстановления старого республиканского строя. Это произошло 15 марта 44 г. до н. э. Мы расстались с Гаем Юлием Цезарем в конце четырнадцатой темы, когда он, нарушив все римские законы, перешел речушку, отделяющую Галлию от Италии вместе со своим легионом, который он должен был оставить вместе с другими по ту сторону Рубикона. Овладев Римом, Цезарь начал войну с Помпеем и был провозглашен в Риме диктатором. Продолжая войну с Помпеем, разгромив его в битве при Фарсале, Цезарь, преследуя Помпея, оказался во все еще суверенном Египте, в Александрии, где вмешался в династическую борьбу за престол между Птолемеями, к тому времени уже выродившимися (по примеру египетских фараонов они женились на своих сестрах), и в ходе сражений невольно сжег Мусейон и значительную часть помещавшейся там Александрийской библиотеки. Так что расправа с Цезарем была оправдана, хотя заговорщики менее всего думали о сгоревшей библиотеке. Катон, философ-стоик и политический деятель, был страстным защитником Римской республики. Сенека пишет о Катоне Утическом, или Младшем, так: "...когда трепетало все государство... один лишь Катон составил партию приверженцев республики... Он и погиб по собственному приговору" (Люций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию. Кемерово, 1986. С. 319.). Катон Утический пытался организовать сопротивление Цезарю в Северной Африке. В I в. до н. э. стоическое мировоззрение разделяли и Варрон, и Колумелла, и Вергилий, и многие-многие другие образованные римские граждане. В нем они черпали силы для полной непредсказуемыми опасностями жизни. Ведь даже во времена "мирного" правления Августа то и дело случались неожиданные и странные смерти. Так, почему-то умерли все те, кого Октавиан Август прочил в свои преемники: и первый муж дочери Октавиана Августа, ее двоюродный брат, кузен Марк Клавди Марцелл, и второй ее муж Марк Випсаний Агриппа, сыновья Агриппы и Юлии Гай Цезарь и Луций Цезар Став императором в возрасте более пятидесяти лет пасынок Октавиана Августа Тиберий слыл лицемерным и подозрительным, жестоким и недоверчивым к окружавшим его людям тираном, замкнувшимся в конце жизни на острове Капри. Как только Тиберий стал императором, он умертвил, как было уже сказано выше, последнего, самого младшего внука Августа Агрипы Цезаря (Постума). При подозрительных обстоятельствах умирает популярный полководец, племянник Тиберия Германик. Однако после смерти Тиберия (а ему удалось ум реть своей смертью) императором становится сын Германика и внучки Октавиана Агриппины Старшей Гай (Калигула), выросший при своем отце в военных лагерях, носивший одежду легионера и маленькие легионер-с.кие сапожки, т. е. не калиги, а Калигулы, отчего он и был прозван солдатами Калигула. В условиях неограниченной власти молодой человек, перенесший к тому же в первый год своего принципата тяжелое заболевание, быстро превратился в тирана, требующего себе божеские почести. Его статуи были установлены во всех храмах империи. Установка статуи Калигулы в Иерусалимском храме вызвала первое иудейское восстание, по причине которого Филон Александрийский в составе александрийской еврейской делегации ездил в Рим. За четыре года до того, как Гай Калигула стал императором-принцепсом (37 г.), умерла от голода сосланная Тнберием его мать Агриппина Старшая. Жестокие чудачества Калигулы вызвали возмущение. Он был убит солдатами-преторианцами, которые провозгласили императором дядю Гая Калигулы, внучатого племянника Октавиана Августа Клавдия. Таким образом, распоряжаться высшей властью стал не сенат, а вооруженные силы. Клавдий - знаток греческого и этрусского языков, менее всего был способен быть императором. Его третья жена Валерия Мессалина, правнучка сестры Октавиана Августа Октавии, вошла в историю как образец развратной женщины, настолько забывшейся, что, оставаясь женой Клавдия, открыто вступила в брак с другим человеком. Клавдию пришлось согласиться на умерщвление Мессалины. Однако его четвертая жена, племянница Юлия Агриппина Младшая, заставив усыновить своего единственного сына Домиция, принявшего имя Нерон, и назначить его наследником в обход родного сына Клавдия от Мессалины Брнтаника, отравила Клавдия. Императором стал Нерон, который, начав, как и Калигула, свое правление довольно либерально, вскоре стал чудовищным тираном с признаками душевного заболевания. В борьбе за сохранение власти Нерон уничтожает свою мать Агриппину Младшую, которая хотела играть первую роль в государстве при своем юном сыне (Нерон стал императором в свои восемнадцать лет) , а видя, что это не получается, стала противопоставлять своему сыну сына покойного Клавдия Британика, который был отравлен Нероном. Сенат пытался было остановить тирана, но сенатский заговор против Нерона (в отличие от сенатского заговора против Гая Юлия Цезаря) провалился из-за предательства, и последовали массовые казни. Был принужден к самоубийству поэт Лукан, писатель Петроний и многие другие. Затем Нерон совершает поджог Рима (он как "великий артист" сочинял песнь о гибели Трои и ему не хватило вдохновения, которое Нерон пытался вернуть, наблюдая пожар Рима). Выгорели целые кварталы. Масса римлян погибла в огне. Поджог Рима Нерон приписал христианам и подверг их ужасным казням. После этого, воображая себя великим поэтом и исполнителем, Нерон отправился в турне по городам Греции, везде одерживая триумфальные победы. Между тем дела в империи шли хуже и хуже. Вызвав в конце концов против себя восстание преторианцев, Нерон кончает самоубийством. С его смертью в 68 г. заканчивается династия Юлиев-Клавдиев. Нерон был праправнуком Октавиана Августа по матери и правнуком соперника Октавиана Марка Антония. В такой обстановке и протекала жизнь и деятельность выдающегося римского стоика, латинского писателя Луция Аннея Сенеки Младшего. Сенека. Луций Анней Сенека родился в римской, провинции Бетика в Южной Испании в городе Кордова (впоследствии Кордова - столица мавританского Кор- . довского халифата) в самом конце I в. до н. э. (4 г. до н. э.) и прожил около семидесяти лет. Таким образом, Сенека - младший современник Филона Александрийского и старший современник Иисуса Христа, если он действительно существовал. Отец Сенеки - также Луций Анней Сенека (Старший) - принадлежал к знатному и богатому сословию всадников и был известным ритором - преподавателем риторики, красноречия. Философию же он ненавидел (об этом пишет сам философ Сенека в 108 письме к Луцилию). Сенека Старший учился в Риме. Вернувшись в Кордубу, он женится на Гельвии (впоследствии Сенека напишет для своей матери "Утешение Гельвии"). Сенека-философ был средним из трех сыновей (старшего звали Новат, а младшего Мела). Родители Сенеки-философа не остались в Кордубе, и Анней маленьким мальчиком оказался в Риме. Это было во времена Августа. Анней жил у своей тетки - сестры матери, Myж которой в течение шестнадцати лет был префектом Египта - римской житницы: Египет давал Риму в качестве дани (безвозмездно) около 7 млн. гектолитров зерна. Анней Сенека Младший страдал бронхиальной астмой. В юности у него были мысли о самоубийстве. Но у него были хорошие учителя. Это Сотион из Александрии, которого мы упоминали как члена кружка Секстиев. Он автор трактата "О гневе". Он убедил юношу отказаться от мясной пищи. Это безнравственно. "Под его влиянием, - пишет Сенека Луцилию, - я перестал есть животных, и по прошествии года воздержанье от них стало для меня не только легким, но и приятным. Мне казалось, что душа моя стала подвижной..." (Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию. С. 329). Но боясь быть заподозренным в принадлежности к преследуемой секте, которая также не употребляла в пищу мясо, Сенека отошел от своего вегетарианства. Другие учителя Сенеки - киник Деметрий, стоик Аттал, эклектик Фабиан Папирий, о котором Сенека скажет ("О краткости жизни"), что он был философом по призванию, а не декламатором с кафедры. В Риме Сенека избирает адвокатское поприще, входит в сенат, становится квестором. Он приближен ко двору императора Калигулы. Но завистливый Калигула (он завидовал и Гомеру, и Тациту) чуть было не предал его смерти за вызвавшую всеобщее восхищение речь в сенате. Сенеку спасла одна женщина, приближенная Калигулы, сказав, что он болен и все равно скоро умрет. При императоре Клавдии Сенека был обвинен в связи с младшей дочерью давно уже покойного Германика Юлией Ливиллой (младшая сестра только что убитого Гая Калигулы и Агриппины Младшей) и сослан на остров Корсику, где пробыл целых восемь лет. Его спасла ставшая императрицей Агриппина Младшая. Она вернула Сенеку ко двору, дабы он воспитывал ее единственного сына от Гая Домиция Агенобарба Нерона. Нерону было тогда двенадцать лет, и Сенека в течение пяти лет был одним из его воспитателей. На Корсике Сенека написал "Утешение Гельвии" (своей матери); будучи воспитателем Нерона - трактат "О милосердии" (для Нерона). Став императором, Нерон первые пять лет своего сравнительно милосердного правления (убийство матери и Британика не в счет) прислушивался к Сенеке, но затем отстранил его и, назначив префектом чудовищного Тигеллина, начал буйствовать. Удалившегося в свое имение (Сенека был очень богат, свое состояние он составил нечестным, путем, присваивая имущество опальных богатых римлян, в том числе и Британика) и занявшегося литературно-философской деятельностью Сенеку запутывают в заговоре Пизона. Нерон предписывает Сенеке самоубийство, что тот и совершает на семидесятом году своей жизни. Вместе с ним пыталась покончить с жизнью и его вторая сравнительно молодая жена (Сенека был старше ее на двадцать пять лет) Паулина. Но ей умереть не дали. Она после этого долго болела и умерла несколькими годами позже. Сенека не был примером добродетели. Он был сыном своего времени, своей среды, которая была аморальной. Сенека - пример расхождения мировоззрения и образа жизни. Вышеупомянутый римский историк Дион Кассий справедливо подчеркивает, что Сенека не жил согласно своим принципам. И это верно: Сенека проповедовал, бедность, а сам всеми правдами и неправдами стремился к чрезмерному обогащению. Это расхождение между словом и делом Сенека осознавал, о нем писал и его цинично оправдывал. В своем трактата "О счастливой жизни" он говорит: "Мне говорят, что моя жизнь не согласна с моим учением. В этом в свое время упрекали и Платона, и Эпикура, и Зенона. Все философы говорят не о том, как они сами живут, но каг надо жить. Я говорю о добродетели, а не о себе и веду борьбу с пороками, в том числе и со своими собственными: когда смогу, буду жить как должно. Ведь если бы я жил вполне согласно моему учению, кто был бы счастливее меня, но теперь нет основания презирать меня за хорошую речь и за сердце, полное чистым помыслами" (XVIII, 1), и ниже: "Про меня говорят "зачем он, любя философию, остается богатым, зачем он учит, что следует презирать богатства, а сам их накопляет? презирает жизнь - и живет? презирает болезни а между тем очень заботится о сохранении здоровья? называет изгнание пустяком, однако, если только ему удастся, - состарится и умрет на родине?" Но я говорю, что все это следует презирать не с тем, чтобы отказаться от всего этого, но чтобы не беспокоиться этом; он собирает его (богатство. - А.Ч.) не в сво душе, но в своем доме" (Луций Анней Сенека. О счастливой жизни. СПб., 1913.). В своих "Письмах к Луцилию" Сенека утверждает, что "кратчайший путь к богатству - через презрение к богатству" (62,3) (Луций Анней Сенека. Нравственные письма к Луцилию. С. 100 (или глава 62, параграф 3.: в дальнейшем ссылки на данное сочинение будут отмечаться в тексте только этими цифровыми указателями). Сенека - автор многих сочинений. При этом у Сенеки была та же история, что и у Цицерона: он в основном писал, когда был не у дел. Поэтому большую часть своих сочинений он создал в последние три года своей жизни. Многие сочинения Сенеки утрачены ("Религия египтян", "Индия" и др.), но сохранившееся составляет немалое собрание сочинений: девять трагедий, в которых он подражал великим греческим трагикам V в. до и. э., десять диалогов на философско-этические темы (часть из них мы упоминали), псевдонаучное сочинение "Естественные вопросы", в котором он пытается подражать своему младшему современнику Плинию Старшему (23/24 - 79 гг.), автору "Естественной истории" в 37 книгах - фактически это популярный очерк астрономии и метеорологии с использованием труда ученика Посидония Асклепиада; это, наконец, наиболее интересное сочинение Сенеки - знаменитые "Нравственные письма к Луцилию" (124 письма), которые мы уже цитировали. Форма писем - наиболее адекватная для характера ума Сенеки форма подачи своих мыслей. Она непосредственна и бессистемна. Ее путь извилист и прихотлив. Сенека выражает свои взгляды от случая к случаю, часто отталкиваясь от писем Луцилия - наместника в Сицилии - к Сенеке (эти письма не сохранились). Несмотря на свой девиз: "Пусть наши слова приносят не удовольствие, а пользу" (75, 5), - Сенека часто стремится к красноречию за счет глубины содержания своих речей. Однако его сочинения исключительно интересны, будучи своего рода кладезем житейской мудрости, которая кое в чем актуальна и сейчас. Сенека довольно эрудирован в истории философии. Он говорит о Пифагоре, Гераклите, Пармениде, Зеноне, Демокрите, Сократе, Платоне, Спевсиппе, Аристотеле, Ксенократе, Феофрасте, Эпикуре, Кратете, Зеноне-стоике, Клеанфе, Хрисиппе, Панетии, Посидонии, Цицероне - и это только в одних письмах к Луцилию. Однако его отношение к учениям древнегреческих и римских философов избирательное: его интересуют их практически-нравственные взгляды, меньше - представления о душе, еще меньше - представления о мире. Так, говоря о Пифагоре, Сенека, признаваясь Луцилию в любви к этому философу в своей молодости, ограничивается тем, что, как утверждал Пифагор, есть родство со всеми и взаимосвязь душ, переселяющихся из одного обличья в другое, и тем, что Пифагор высоко ценил добрые наставления и примеры, меняющие состояние души человека, и тем, что он предписывал пятилетнее молчание тому, кто хотел вступить в число его учеников. Говоря о Гераклите, Сенека истолковывает слова эфесского философа о том, что "один день равен всякому другому", и о том, что "мы и входим, и не входим дважды в один и тот же поток". И то, и другое изречение философа - повод лишь Сенеке для житейских сентенций: "...река - пример более наглядный, нежели человек, однако и нас уносит не менее быстрое течение, и я удивляюсь нашему безумию, вспоминая, до чего мы любим тело - самую быстротечную из вещей, и боимся однажды умереть, между тем каждый миг - это смерть нашего прежнего состояния" (58, 23). О философах Пармениде и Зеноне Элейском Сенека говорит, чтобы показать, что в философии есть много лишнего, что Парменид и Зенон, заявляя, что "все, что нам кажется, не отличается от единого" (88,44) и "ничего не существует" (там же), т.е., в понимании Сенеки, что существует только единое (Парменид) и что и "единого не останется" (Зенон), превращают всю природу в пустую и обманчивую тень, с чем Сенека никак согласиться не может (что бы он сказал, если бы знал об учении Упанишад и веданты об иллюзорности мира, о майе?). Так же осуждается им и Протагор, говорящий, что о каждой вещи можно утверждать и то, и другое, сомневаясь при этом в самом этом своем утверждении, что утверждать о каждой вещи можно и той и другое (см. 88, 43). Аналогичное скептическое суждение Сенека приписывает и демокритовцу Навсифану "...все, что кажется нам существующим, существует в такой же мере, как и не существует" (88, 43). "Брось же это в ту же кучу ненужностей, что и многие из свободных искусств! Те преподают мне науку, от которой не будет пользы, а эти отнимают надежду на всякое знание. Но уж лучше знать лишнее (свободные науки. - А. Ч.), чем ничего не знать. Они не идут впереди со светочем, направляя мой взгляд к истине, - они мне выкалывают глаза. Если я поверю Протагору, в природе не останется ничего, кроме сомнений; если Навсифану - достоверно будет только то, что нет ничего достоверного..." (88, 45). Сенека осуждает и мегариков, отрицавших достоверные чувственные восприятия, и эретрийцев во главе с учеником Сократа Федоном и Менедемом, которые также сомневались в познаваемости мира, и пирро-новцев, и академиков за то, что позднее, уже в Новое время, было названо агностицизмом. Напротив, о Сократе Сенека высказывается с величайшим уважением и восторгом как о человеке, который именно своей жизнью, а не как те, кто лучше умеет говорить, чем жить, показал, как надо жить. Именно Сократ, в представлении Сенеки, призвал всю философию вернуться к людским нравам, именно он учил, что "высшая мудрость - различать добро и зло" (71. 7), что "добродетель и истина - одно" (71, 16). "Если вам нужен пример, возьмите Сократа, старца необычайной выносливости, прошедшего через все невзгоды, но не побежденного ни бедностью, еще более гнетущей из-за домашнего бремени, ни тяготами, которые он нес и на войне, и дома должен был сносить, - вспомни хоть его жену с ее свирепым нравом и дерзким языком, хоть тупых к ученью детей, больше похожих на мать, чем на отца" (104, 27). Таким образом, мимо Сенеки проходит весь сократовский метод, диалектика, сократовское учение о знании как знании в понятиях. Также с большим уважением говорит Сенека о Платоне, он даже излагает учение Платона о первоначалах, насчитав их у Платона пять: "...по словам Платона, есть пять причин: то, из чего; то, кем; то, в каком виде; то, наподобие чего; то, ради чего; последнее же - это то, что из них получается. Так, в статуе... то, из чего, есть бронза; то, кем, - художник; то, в каком виде, - это форма, которая ей придана; то, наподобие чего, - это образец, которому подражал создатель; то, ради чего, - это его намеренье; то, что из них получается, - это сама статуя" (65, 8). "То же самое, говорит Платон, есть и у вселенной: и создатель - то есть бог; и то, из чего она создана, - то есть материя; и форма - тот облик и порядок, которые мы видим в мире; и тот образец - то, наподобие чего бог сотворил эту прекрасную громаду; и намеренье, с которым он ее сотворил " (65, 9). Итак, бронзе соответствует материя, художнику - создатель (бог), форме статуи - тот облик и порядок, который есть в мире, образцу у скульптора - образец у бога, статуе - сама вселенная. Нетрудно заметить, что Сенека неточно называет причиной результаты деятельности скульптора и бога. Но для него здесь главное немерение бога - "то, ради чего". Намерение бога - сделать добро. В другом письме Сенека различает у Платона шесть разрядов существующего: то, что есть, но не как чувственноданное, а как умопостигаемое; то, что является выдающимся из "того что есть": великий| поэт, бог; идеи как образцы (Сенека передает слова Платона: "Идея - вечный образец всего, что производит природа", идеи бессмертны; неизменны и нерушимы); эйдосы (Сенека различает у Платона "идеи" и "эйдосы", "идея" и "эйдос" в понимании Сенеки нe синонимы: "Идея - это образец, эйдос - это облик, взятый с него и перенесенный в произведение. Идее художник подражает, эйдос создает") ; то, что существует вообще, видимо, чувственные вещи; то, что каяк бы существует: пустота, время (см. 58, 16 - 22). Но фактически первый и третий роды сущего - одно и то же, второй род излишен, различие между идеей и эйдосом надумано... Сенека явно несилен в абстрактном аналитическом мышлении. Для него Платон прежде всего учитель нравственности. Не случайно Катон Младший в последнюю свою ночь, положив в изголовье меч, всю ночь читал Платона, меч давал ему возможность умереть каждый миг, а Платон (видимо, "Федон", где Сократ перед казнью прославляет смерть как освобождение от ненасытного тела и истолковывает философствование как умирание, ибо при философствований душа научается жить без мешающего мышлению тела) - умереть с охотой. Для Сенеки важно, что "Платона филосософия не приняла благородным, а сделала" (44,3). Гораздо более сдержанно относится Сенека к Аристотелю. Он коротко рассказывает Луцилию о четырех причинах Аристотеля (см. 65, 4 - 6). Зато Сенека в восторге от стоиков - Зенона, Клеанфа, Хрисиппа, Панетия и особенно Посидония, которого ставит выше всех философов, заявляя, что Посидоний - "один из тех, чей вклад в философию больше прочих" (90, 20), но в восторге от них, как тех, кто своей жизнью показ пример, но не от их диалектики, которую он высмеивает как "греческие глупости" (82, 8). Например, Зенон пытался избавить от страха смерти таким умозаключением: "Зло не может быть славным, смерть бывает славкой, значит, смерть не есть зло" (82, 9). "Ты своего добился, - иронизирует над Зеноном из Китиона Сенека, - избавил меня от страха!" (82, 9). "Во имя истины нужно действовать проще, против страха - мужественней" (82, 19). "Я предпочел бы все, что они накрутили, распутать и разъяснить, чтобы не навязывать сужденье, а убеждать. Войско, построенное для боя, идущее на смерть за жен и детей, - как его ободрить?" (82, 20). "Как ободрить их, чтобы они телами загородили дорогу лавине, обрушившейся на весь народ, и ушли из жизни, но не от своего места? Неужто сказать им: "Зло не может быть славным; смерть бывает славной, значит смерть не есть зло?" (82, 21). "Вот убедительная речь! Кто после нее поколеблется броситься на вражеские клинки и умереть стоя?" (82, 21). Сенека ставит в пример этой хитроумной, но бессильной диалектике воодушевляющие слова спартанского царя Леонида, загородившего со своими тремястами воинов путь персидскому колоссу на глиняных ногах в первой из греко-персидских войн - проход через Фермопилы: "Давайте-ка завтракать, соратники: ведь ужинать мы будем в преисподней!" (82, 21) - или слова римского военного трибуна Квинта Цецилия в первой из Пунических войн, который, посылая солдат пробиться сквозь огромное вражеское войско и захватить некое место, сказал им: "Дойти туда, соратники, необходимо, а вернуться оттуда необходимости нет" (82, 22). "Видишь, как проста и повелительна добродетель! Кого из смертных, запутав, вы сделаете храбрее, кому поднимете дух? Нет, вы его сломите, ибо меньше всего можно умалять его и насильно занимать хитроумными мелочами тогда, когда готовится нечто великое" (82, 22). Сенека ставит личный жизненный пример философа важнее его учений. Он утверждает, что "и Платон, и Аристотель, и весь сонм мудрецов, которые потом разошлись в разные стороны, больше почерпнули из нравов Сократа, чем из слов его" (6, 6), что Клеанф стал подобием Зенона из Китиона не потому, что слушал его лекции, а потому, что жил вместе с ним (см. 6, 6), что "Метродора и Гермарха, и Полиена сделали великими людьми не уроки Эпикура, а жизнь с ним вместе (см. 6, 6). Сенека преклоняется перед Катоном Старшим, Катоном Младшим, перед мудрым Лелием, перед Сократом и Платоном, Зеноном и Клеанфом именно как мудрецами, создателями мудрости, которая учит правильно жить, общество которых, хотя бы заочное, избавляет от пороков. "Хочешь освободиться от пороков - сторонись порочных примеров. Скупец, развратитель, жестокий, коварный, - все, что повредили бы тебе, будь они близко, - в тебе самом. Уйди от них к лучшим, живи с Катонами, с Лелием, с Тубероном, а если тебе по душе греки - побудь с Сократом, с Зеноном. Один научит тебя умереть, когда это необходимо, другой - раньше, чем будет необходимо. Живи с Хрисиппом, с Посидонием. Они передадут тебе знание божественного и человеческого, они прикажут тебе быть деятельным и не только красно говорить, сыпля словами для удовольствия слушателей, но и закалять душу и быть твердым против угроз. В этой бурной, как море, жизни есть одна пристань: презирать будущие превратности, стоять надежно и открыто, грудью встречать удары судьбы, не прячась и не виляя" (104, 21-22). Такова мужественная философия Сенеки! Для него критерий истины - жизнь в соответствии с истиной. "Разве нашу жизнь... буря не треплет сильнее, чем любую лодку? Нужно не разговаривать, а править. Все, что говорится, чем бахвалятся перед заслушавшейся толпой, - заемное, все это сказано Зеноном, сказано Хрисиппом, Посидонием и огромным отрядом им подобных. А как нынешним доказать, что сказанное подлинно им принадлежит, я тебе открою: пусть поступают, как говорят" (108, 37-38) - странный совет человека, который сам сознается в том, что он не поступает, как говорит. Так или иначе мы видим, что Сенека относится критически к другим философам. Так, изложив учение Платона и Аристотеля о причинах, он замечает, что "в утверждениях Платона и Аристотеля названо либо, слишком много, либо слишком мало причин" (65, 11). Он претендует на собственные суждения в облает философии, скромно говоря о себе: "...я не раб предшественников, а единомышленник" (80, 1). Он высмеивает тех, кто рабски повторяет чужие мысли. Он пишет Луцилию, что "взрослому и сделавшему успехи стыдно срывать цветочки изречений, опираясь, как на посох, на немногие расхожие мысли, и жить заученным на память. Пусть стоит он на своих ногах и говорит сам, а не запоминает чужое. Стыдно старому или пожилому набираться мудрости из учебника... Изреки что-нибудь от себя"! (33, 7) , ведь "одно дело помнить, а другое дело знать" (33, 8). "Истина открыта для всех, ею никто не завладел" (33, 10). Но что значит знать для Сенеки? "Помнить - значит сохранять в памяти порученное тебе другими, а знать - это значит делать по-своему, не упершись глазами в образец и не оглядываясь всякий раз на учителя" (33, 8). Итак, знать - значит самостоятельно делать. Здесь хорошо виден практицизм римской мудрости, которая никогда не принимала того отвлеченного, созерцательного и бездеятельного характера, какой она имела хотя бы у Аристотеля. Не можешь изменить порядок вещей - изменяй свое к ним отношение. Из сказанного ясно, что Сенека понимает под философией. Он резко противопоставляет мудрость и философию, с одной стороны, и знание - с другой. Он, правда, не подобен здесь своему современнику апостолу Павлу, который, как мы знаем, философии и знанию как мудрости мира сего противопоставил мудрость мира иного. Нет, Сенека говорит о мудрости мира сего, когда говорит даже о боге. Для него мудрость - руководство не для того, чтобы попасть в потусторонний рай, а для того, чтобы уцелеть в этом. Водораздел между мудростью и знанием проходит по той линии, что знание делает человека ученее, но не лучше, быть ученее - не значит быть лучше; "не лучше, а только ученее" (106, 11) становится тот, кто занимается "свободными искусствами", а ведь "вся толпа свободных искусств притязает занять в ней (философии. - Л. Ч.) место" (88, 24), "не лучше становится и тот, кто саму философию загромождает ненужностями" (106, 12), "кто занимается словесной игрой, которая уничтожает душу и делает философию не великой, а трудной" (71, 6). Правда, Сенека различает в философии умозрительную и прикладную части, так что философия "и созерцает, и действует" (95, 10), но здесь он скорее выражает суть греческой философии, чем свои взгляды. Вся его философия прикладная. И здесь знания мешают мудрости. Поэтому надо ограничить себя в знании: "стремиться знать больше, чем требуется, это род невоздержанности" (88, 36), - для мудрости надо много простора в голове, а знание забивает ее пустяками, ведь никакая наука, кроме философии, не исследует добро и зло. Поэтому геометрия - не часть философии (см. 88, 25). Так называемые "свободные искусства" мешают мудрости, а если уж всерьез говорить о "свободном искусстве", то есть только одно подлинно свободное искусство - то, что дает свободу (88, 2). Но путь к свободе открывает только философия, мудрость. "Обратись, к ней, если. хочешь не знать ущерба, быть безмятежным, счастливым и, главное, свободным. Иным способом этого не достичь" (37, 3). Но для Сенеки быть свободным - значит быть свободным от тела. Философия освобождает душу от тисков тела: "Тело для духа - бремя и кара, она давит его и теснит, держит в оковах, покуда не явится философия и не прикажет ему вольно вздохнуть, созерцая природу, и не отпустит от земного к небесному" (65, 16). Но это уже психофизическая проблема у Сенеки. Об этом далее. Пока же скажем, что искусство мудреца, философа - укрощать беды, делать кроткими страданье, нищету, поношение, темницу, изгнание (85, 41), что истинная цель философии - формировать человеческий характер и делать его способным противостоять всем ударам судьбы. "Философия... выковывает и закаляет душу, подчиняет жизнь порядку, управляет поступками, указывает, что следует делать и от чего воздерживаться, сидит у руля и направляет среди пучин путь гонимых волнами. Без нее нет в жизни бесстрашия и уверенности: ведь каждый час случается так много, что нам требуетеся совет, которого можно спросить только у нее" (16, 16). Сенека различает три рода людей: тех, кто еще не овладел мудростью, но подошел к ней вплотную; тех, кто избавился от наибольших зол души и от страстей, но так, что его безопасность еще ненадежна; тех, кто изжил множество тяжких пороков, но все же еще не все (см. 75, 8). Размышление Сенеки о знании (науках) и мудрости весьма актуально. Сейчас в нашем мире все больше знаний и все меньше мудрости, т. е. умения применять эти знания на благо людям. Знания и связанная с ним" техника вовсе не рассматриваются мудро, т. е. с точки-д зрения добра и зла для человека, они вырываются из рук человека и обращаются против него, не говоря уже о военной технике, которая прямо направлена на причинение наибольшего вреда противнику, но при современной технике всему человечеству, в том числе и самим себе. Они как бумеранг могут поразить того, кто применил их против своего врага. Говоря о философии, Сенека различает в ней в качестве ее предметного содержания природу, нравы и разум (88, 23-25). Так что предметом его философии является и природа, иначе он не написал бы свои "Естественные вопросы". Сенека повторяет деление философии на этику, логику и физику, которую произвели греческие стоики, деление, восходящее к Платону, но без слова "логика" (у Платона была "диалектика"). Знание природы стоикам необходимо, ибо ведь их главное этическое требование - жить в согласии с природой ("Природа должна быть нашим руководителем: разум следует ей и советует это нам. Следовательно, жить счастливо - одно и то же, что жить в согласии с природой" ("О блаженной жизни". VIII, 1). Часто для Сенеки физические явления - повод для морализирования, например землетрясение в Кампании в 63 г.). Но стоики не знали естественного, природы, они не знали ни одного закона природы. Они, как мы видели раньше, превращали природу в метафизическую реальность, которой приписывали не свойственные ей черты: разумность и божественность. Причинам Платона и Аристотеля Сенека противопоставляет две причины: материю и разум, пассивную материю и деятельный разум. "Наши стоики... утверждают: все в природе возникает из двух начал - причины и материи. Материя коснеет в неподвижности, она ко всему готова, но останется праздной, если никто не приведет ее в движение. Причина, или же разум, ворочает материю как хочет и, придавая ей форму, лепит всяческие предметы. Ведь в каждой вещи непременно должно быть то, из чего она делается, и то, чем она делается; второе есть причина, первое - материя" (65, 2). Однако и то, и другое начало, и материя, и разум телесны. Сенека - своего рода теологический и психологический материалист. Всё телесно. Телесны и боги, и души. Но в то же время все одушевленно, разумно и божественно. Правда, эта позиция Сенекой до конца не выдерживается. Вслед за греческими стоиками, он берет за начало начал бытие (to on ), как то, что есть, все то, что есть. Это бытие он делит на бестелесное и телесное, телесное же - на неодушевленное и одушевленное, одушевленное - на растительное и животное, а то и другое - на виды. Но бестелесное у него как бы существует: пустота, время... Сенека думает, что и тело, и душа, и страсти души телесны. Он утверждает, что "душа есть тело" (106, 4), что "благо человека не может не быть тело " (106, 5), что "страсти - такие, как гнев, любовь, грусть, суть тела" (106, 5)... Но каковы критерии телесности? Телесно то, что способно действовать ("что действует, то телесно", - 106, 4), а страсти изменяют состояние тела, мы под влиянием страсти изменяемся в лице, краснеем, бледнеем... Значит, они телесны. Телесны и храбрость, и разумность, и кротость, и благочестие, и безмятежность, и непреклонность, и невозмутимость - все это тела (см. 106, 7). Благо телесно, потому что благо человека - благо его тела (106, 1 0), что совершенно расходится с вышеописанным взаимоотношением души и тела, по Сенеке. Вторым критерием телесности является способность к соприкосновению. Сенека приводит слова Лукреция (он также много цитирует и его заочного учителя Эпикура): "Тело лишь может касаться и тела лишь можно коснуться" ("О природе вещей", 1, 34). Отсюда следует, что различение между материей и разумом проходит внутри телесности. В конкретном учении о природе Сенека повторяет старое учение об элементах. Это вода и огонь, воздух и земля. Все эти элементы взаимопревращаются, а следовательно, все находится во всем и все возникает из всего. При этом огонь завладевает миром и все превращает в себя, но затем гаснет, но все-таки он, видимо, не все может превратить в себя, остается влага, из которой все снова, как учил Фалес, возникает, так что "огонь - конец мира, а влага - его первоначало" ("Исследования о природе", или "Естественные вопросы", III, 13). Так Сенека примиряет Фалеса и Гераклита. Смесь огня и воздуха (пневма) - душа космоса. Чистый огонь - разум космоса, мира, мировой разум. Все в природе, в том числе и небесные тела, находится в движении. "Воззри на звезды, освещающие мир. Ни одна из них не задерживается, непрерывно течет и меняет место на другое. Все они вечно вращаются, все они вечно в переходе, перемещаясь согласно властному закону природы" (Сенека. Утешение Гельвии. 6, 6). Но все движения в природе кругообразны, все находится в круговращении. В этом и состоит "закон природы", о котором говорит Сенека. Главный закон космоса - колебание между огнем и влагой. Никаких реальных законов природы, разумеется, он не знал. Сенеков "закон природы" - закон судьбы, он подменяет закон судьбой. И все содержание закона природы сводится к тому, что он неподвластен человеку. Сенека пишет в своих "Естественных вопросах", что "закон природы совершает свое право", что "ничья мольба его не трогает", что "он идет своим невозвратным путем", что "предначертанное вытекает из судьбы" (II, 45). Закон природы-судьбы неподвластен человеку. В "Нравственных письмах Луцилию" Сенека подчеркивает, что "мы не можем знать мировых отношений" (107, 7), а что такое реальный закон, как не мировое отношение, и что такое знание закона природы, как не знание того или иного устойчивого мирового отношения, например между массой тела и его энергией? Сенека не наблюдает и не исследует природу, как Плиний Старший, который и погиб-то во время знаменитого извержения Везувия в 79 г., когда все, кто мог, бежали от ожившего вдруг чудовища, а он к нему стремился поближе, чтобы наблюдать грозное явление природы. Сенека философствует по поводу природы в духе облегченного и всеядно-эклектического стоицизма, примиряющего все и вся. Сенека - пантеист. В трактате "О благодеяниях" он утверждает, что "не может быть природы без бога и бога без природы" (IV, 8). В трактате "О провидении" Сенека трактует бога как внутренне присущую природе силу, которая все происходящие в природе процессы направляет вполне целесообразно; мировой разум (бог) проявляется в природе как ее красота и гармония (I, 2-4). В "Естественных вопросах" Сенека отождествляет бога с судьбой, провидением, с природой, с миром. Он пишет о боге, как он его понимает: "Угодно тебе назвать его судьбой? Ты не ошибешься. Он тот, от которого все зависит; в нем причина всех причин. Угодно тебе наименовать его провидением? И тут ты будешь прав. Он тот, чьим решением обеспечивается этот мир, дабы ничто не препятствовало его ходу и все действия его выполнялись. Угодно тебе наименовать его природой? И это не ошибка, ибо из лона его все рождено, его дыханьем мы живем. Он все то, что ты видишь; он весь слит со всеми частями, поддерживая себя своей мощью" (II, 45). Отдавая дань традиционной римской религии, Сенека называет этого бога Юпитером - высшее божество римского пантеона, а отдавая дань традиционному политеизму, он говорит не только о едином боге (монотеизм), но и о богах (политеизм). В своих "Нравственных письмах к Луцилию" Сенека, придавая слову "бог" множественное число, утверждает, что "они (боги. - А. Ч.) правят миром... устрояют своею силой Вселенную, опекают род человеческий, заботясь иногда и об отдельных людях" (95, 50). Сенека пытается и этим богам римского политеизма придать более возвышенный, философский характер, чем тот, который они имеют в обыденных верованиях. Он выступает против всех тех глупостей, которые богам приписали поэты, и против мистерий. Он отвергает обыденные способы чтить богов, жертвоприношения и молитвы, говоря, что "богу не нужны прислужники" (95, 47). Истинное богопочитание состоит в познании бога ("бога чтит тот, кто его познал" (95, 47)). Просить у бога блага, пытаться подкупать ero жертвоприношениями, упрашивать его в молитвах - значит не уважать бога и не понимать его истинной природы, ведь бог как начало добра творит благо безвозмездно, в силу своей благой природы. Поэтому "неверно думать, как об этом говорит традиционная религиозная мифология, что боги привередливы, что они завистливы к людям, напротив, боги не привередливы и не завистливы, они пускают к себе и протягивают руку поднимающимся" (73, 15). В трактате "О счастливой жизни" Сенека утверждает, что истинная религия - культ добродетели. И это потому, что добродетельный человек богоподобен. Бог как источник добра превосходит человека не качественно, а количественно. Бог, будучи вечным, просто дольше добродетелен, чем может быть добродетельным в силу краткости своей жизни человек (см. 73, 13). Сенека одобряет слова Секстия: "Юпитер может не больше, чем муж добра" (73, 13). Пытаясь сблизить богов и людей, Сенека подчеркивает, что человек и бог - природа одного качества. Душа в человеке часть космической души, часть мировой пневмы. Разум человека - частица мирового разума, "часть божественного духа, погруженного в тело людей" (66, 12). В тех же "Нравственных письмах к Луцилию", которые мы только что цитировали, Сенека провозглашает, что "природа произвела нас на свет высокими душой..." (104, 23). Несмотря на учение о телесности душ человека, Сенека в основном резко противопоставляет душу и тело и он убежден в том, что главное стремление всякой разумной души должно состоять в том, чтобы как можно скорее освободиться от тела, поскольку тело для души - оковы и тьма. Впрочем, представления Сеиея о душе несколько противоречивы. Он понимает сложность предмета: "И об одной только душе нет числа вопросам: откуда она? когда возникает? как долго существует? переходит ли с места на место, меняет ли обиталище, перебрасываемая во все новые виды одушевленных существ? или ей суждено только однократное рабство, а потом, отпущенная на волю, она бродит по Вселенной? телесна она или нет? что она будет делать, когда мы перестанем быть ее орудиями? как она воспользуется свободой, когда убежит из здешней темницы? забудет ли она прежнее? познает ли себя, лишь расставшись с телом и удалившись ввысь?" (88, 34). Что касается вопроса о телесности души, то мы об этом уже говорили. Душа телесна, она "тоньше огненного" (57, 8). Но хотя душа и телесна, Сенека, однако, резко противопоставляет ее телу, говоря, что "тело для духа - бремя и кара" (65, 16). В "Утешении Марции" Сенека говорит о борьбе души и тела: "Скелет, который ты видишь у нас, мышцы и обтягивающая их кожа, лицо и послушные руки, равно как и другие члены, которыми мы окружены, - это оковы духа и тьмы. Они подавляют, затемняют, заражают дух, отклоняют его от истины и навязывают ему ложь; с этим отягощающим его телом душе приходится вести настоящую борьбу..." (24, 4). Сенека допускает две возможности в смерти. Спрашивая: что такое смерть? - он говорит: "...либо конец, либо переселение" (65, 24). И он заявляет: "Я не боюсь перестать быть, ведь это все равно, что не быть совсем. Я не боюсь переселяться - ведь нигде я не буду в такой тесноте" (65, 24). Однако у Сенеки встречается много его высказываний, где он вполне определенно говорит о том, что наши души бессмертны, несмотря на то, что они состоят из некоего тончайшего вещества, которое, как мы уже сказали, тоньше огненного, говорит на манер Платона, который все же не считал душу телесной. У Сенеки же телесность души каким-то удивительным образом уживается с мыслью о ее бессмертии. Но так или иначе у него есть яркие строки о бессмертии души. Так, например, он пишет все тому же Луцилию в Сицилию следующее: "Этот медлительный смертный век - только пролог к лучшей и долгой жизни. Как девять месяцев прячет нас материнская утроба, приготовляя жить не в ней, а в другом месте, куда мы выходим, по видимости, способные уже и дышать и существовать без прежней оболочки, так за весь срок, что простирается от младенчества до старости, мы зреем для нового рождения. Нас ждет новое появление на свет и новый порядок вещей" (102, 23). И до этого: "Когда придет последний день и разделит божественное и человеческое, перемешанное сейчас, я (душа. - Л. Ч.) оставлю это тело там, где нашла его, и сама вернусь к богам. Я и теперь не чужда им, хоть и держит меня земная темница" (102, 22). Сенека, пытаясь преодолеть естественный страх смерти в себе и у своего корреспондента, страх несмотря на попытки убедить себя и его в том, что для божественной части нашего "я" смерти нет, как бы чувствуя, что все эти рассуждения не так уж убедительны, применяет другой прием: он дискредитирует жизнь как нечто малодостойное того, чтобы за нее цепляться. Он приводит утешительные слова некоего стоика, возможно, своего учителя Аттала, обращенные к заболевшему и начавшему думать о смерти некоему Туллию Марцеллину: "Перестань-ка, Марцеллнн, мучиться так, словно обдумываешь очень важное дело! Жить - дело не такое уж важное; живут и все твои рабы, и животные; важнее умереть честно, мудро и храбро. Подумай, как давно занимаешься ты одним и тем же: еда, сон, любовь - в этом кругу ты и вертишься" (77, 6). Сенека иронизирует над теми людьми, кто сетует на то, что они не будут жить через тысячу лет, не сетуя при этом на то, что их не было тысячу лет назад, над теми, кто не понимает, что "время и до нас и после нас не наше" (77, 11). Он убеждает, что смерть - вещь обычная, что уже до нас многие умерли и что после нас еще большее количество умрет: "...какая толпа умерших впереди тебя, какая толпа пойдет следом!" (77, 13). Хотеть жить - значит знать, как жить. Но этого никто не знает. Многие говорят, что они хотят жить, потому что не выполнили всех своих обязанностей. Но разве не верно, что "умереть - это одна из налагаемых жизнью обязанностей?" (77, 19). Все новые и новые аргументы выискивает Сенека в пользу смерти в своем 77-м письме к Луцилию, заканчивая это письмо словами: "Жизнь - как пьеса: не важно, длинна ли она, а то, хорошо ли она сыграна" (77, 20). Сенека, как и все стоики, начиная с самоубийцы Зенона из Китиона, допускал добровольное прекращение своей жизни, самоубийство, но при определенных условиях. Так, Сенека пишет Луцилию: "Если тело не годится для своей службы, то почему бы не вывести на волю измученную душу? И может быть, это следует сделать немного раньше должного, чтобы в должный срок не оказаться бессильным это сделать" (58, 34). Вместе с тем Сенека предостерегает против "сладострастной жажды смерти", которая иногда овладевает людьми и становится чуть ли не эпидемией. Для самоубийства должны быть веские основания, иначе это малодушие и трусость! Одним из оснований для самоубийства являются не только телесные недуги, особенно если они затрагивают душу, но и рабство. Проблема рабства широко обсуждается Сенекой. Нет, он вовсе не против социального рабства, того позорного, но неизбежного явления в древнезападном мире. Он даже по-своему оправдывает рабство: ведь рабами становятся только те, у кого нет мужества умереть. Он ставит в пример мальчика-спартанца, которого как военнопленного хотели сделать рабом, но который с криком "Я не раб!" разбил себе голову о стену. Сенека, далее, расширительно понимает рабство, топя позор социального рабства в бытовом рабстве, которое присуще и свободным, в рабстве многих людей перед страстями и пороками. Выше мы видели, что Сенека выступал против рабства у жизни, допуская самоубийство, развенчивая жизнь как высшую ценность. Он говорит также о рабстве перед вещами. Он различает в рабстве добровольное и недобровольное рабство и заявляет, как бы желая смягчить позор социального рабства, что на самом-то деле "нет рабства позорнее добровольного", когда один в рабстве у похоти, другой в рабстве у скупости, третий - у честолюбия, а все в рабстве у страха (см. 47, 17). Что же касается настоящего, социального рабства, то Сенека утверждает, что рабское состояние раба не распространяется на всю личность раба, что лучшая часть раба якобы свободна от рабства, ибо господину принадлежит только тело раба, а не его дух, который сам себе господин. "Только судьба тела в руках господина, - утверждает римский философ, сам рабовладелец, - его он покупает, его продает; то, что внутри человека, он не может присвоить себе с помощью торговой сделки" ("О благодеяниях". III, 20, 1). Слабое, конечно, утешение для раба, толкающее фактически его на отделение своей души от своего тела, т. е. на самоубийство (если продумать, конечно, рассуждение Сенеки До конца и быть последовательным). В остальном Сенека проповедует по возможности мягкое отношение к рабам. В отличие от Аристотеля, который старался не замечать в рабах людей, Сенека прямо заявляет, что и рабы - люди, требующие к себе хорошего отношения. "Природа научила меня, - самонадеянно утверждает этот приобретатель, - приносить пользу людям, рабы они или свободные, вольноотпущенники или свободнорожденные. Везде, где есть человеческое существо, имеется место для благодеяния" ("О счастливой жизни". 24, 3). Сенека утверждает, что все люди, в сущности, равны: "Разве он, кого ты зовешь рабом, не родился от того же семени, не ходит под тем же небом, не дышит, как ты, не живет, как ты, не умирает, как ты?" (47, 10). Он указывает на случайность рабства, на взаимозаменимость раба и господина: "Равным образом и ты мог бы видеть его свободнорожденным, и он тебя - рабом" (47, 1 0). Сенека увещевает Луцилия: "Будь милосерден с рабом..." (47, 12). И это в те времена, когда уже в 10 г. н. э. при императоре Августе был принят закон о казни всех рабов в случае убийства одним из них своего господина. И этот закон применялся. В 61 г. еще при жизни Сенеки в Риме было казнено четыреста рабов за то, что один из них убил своего господина префекта Рима некоего Педания Секунда. Проповедь Сенеки равенства и свободных, и рабов без требования, однако, упразднения позорного института социального рабства, растворение социального рабства в рабстве нравственном, в рабстве перед страстями, в моральной низости человека сближает Сенеку с христианством, которое в те уже времена учило о равенстве всех людей перед богом, равенстве во грехе, без требования упразднения социального рабства. Но все же отношение Сенеки к рабам, выраженное в его сочинениях, немного смягчало римские нравы. Его утверждение, что рабы - люди и что они товарищи по рабству своему господину, коль скоро они все в рабстве у порока, было, конечно, софизмом. Одно дело быть в рабстве у собственного порока, а другое дело быть в рабстве у господина, который волен сделать с тобой, что пожелает (хотя некоторые ограничения в произволе господина по отношению к рабу тогда были). Этика Сенеки - этика пассивного героизма. Изменить в жизни, в сущности, ничего нельзя. Можно только презирать ее напасти. Величайшее дело в жизни - твердо стоять против ударов судьбы. Но ведь это означает, что судьба активна, а человек пассивен. Он занимает лишь оборонительную позицию. Нужно господствовать над своими страстями, не быть у них в рабстве. Что же касается счастья, то оно целиком зависит от нас в том смысле, что несчастлив лишь тот, кто сам считает себя несчастным: "Каждый несчастен настолько, насколько полагает себя несчастным" (78, 13). Лучше всего принимать все, как оно есть. В этом и состоит пассивная героика стоицизма. В этом и состоит то величие духа, которое проповедовал стоицизм и что привлекало к нему всех тех, по кому прошелся каток тоталитаризма. И Сенека пишет Луцилию: "Лучше всего перетерпеть то, чего ты не можешь исправить, и, не ропща, сопутствовать богу, по чьей воле все происходит. Плох тот солдат, который идет за полководцем со стоном" (107, 9). Да, "изменить такой порядок мы не в силах, - зато в силах обрести величие духа..." (107, 7). Сенека цитирует знаменитый "Гимн Зевсу" греческого стоика Клеанфа, гимн, которому во времена Сенеки было уже 500 лет: "Властитель неба, мой отец, веди меня Куда захочешь! Следую не мешкая. На все готовый. А не захочу - тогда Со стонами идти придется грешному, Терпя все то, что претерпел бы праведным. Покорных рок ведет, влечет строптивого" (Последнее предложение в гимне Клеанфа приписывается Сенеке в форме: "Судьбы ведут того, кто хочет, и тащат того, кто не хочет".). Сенека сам так комментирует этот гимн: "Так и будем жить, так и будем говорить. Пусть рок найдет нас готовыми и неведающими лени! Таков великий дух, вручивший себя богу. И, наоборот, ничтожен и лишен благородства тот, кто упирается, кто плохо думает о порядке вещей и хотел бы лучше исправить богов, чем себя" (107, 12). Однако фатализм Сенеки все же немного бодрый. Он вовсе не проповедут полное бездействие как даосы или буддисты. Фатализм Сенеки - психологическая подпорка для деятельного все же человека, который не станет отчаиваться, если у него что-то не получится. Такой человек на минуту остановится, вздохнет, скажет: "Не судьба!", улыбнется и снова примется за дело. Может быть, в другой раз повезет! Сенека же при всем его фатализме и проповеди покорности судьбе восхваляет здравый ум, мужественный и энергичный дух, благородство, выносливость и готовность ко всякому повороту судьбы. Именно при такой готовности только и можно достичь для себя состояния сильной и неомраченной радости, мира и гармонии духа, величия, но не гордого и наглого, а соединенного с кротостью, приветливостью и просветленностью. В трактате "О блаженной жизни" Сенека провозглашает, что "та жизнь счастлива, которая согласуется с природой, а согласоваться с природой она может лишь тогда, когда человек обладает здравым умом, если дух его мужествен и энергичен, благороден, вынослив и подготовлен ко всяким обстоятельствам, если он, не впадая в тревожную мнительность, заботится об удовлетворении своих физических потребностей, если он вообще интересуется материальными сторонами жизни, не соблазняясь ни одной из них, если он умеет пользоваться дарами судьбы, не делаясь их рабом" (Луций Анней Сенека. О счастливой жизни. С. 3). Сенека далее говорит, что результатом такого расположения духа будет постоянное спокойствие и свобода ввиду устранения всяких поводов к раздражению и страху. "Вместо удовольствий ничтожных, мимолетных и не только мерзких, но и вредных наслаждений наступает сильная, неомраченная и постоянная радость, мир и гармония духа, величие, соединенное с кротостью" (Луций Анней Сенека. О счастливой жизни. С. 4) . Сенека справедливо замечает, что всякая жестокость происходит от немощи. Всему этому и должна учить философия, мудрость. Таково ее высшее и единственное предназначение. Этика Сенеки противоречива. Зачем нужна энергия, если все же от нас ничего не зависит? Если нет большой цели? Это противоречие стоики так и не смогли разрешить. Культ разума и силы духа и признание бессилия человека перед непонятной человеческому разуму судьбой, от которой всего можно ожидать, перед волей бога как личного мирового разума, идущего непознаваемыми для человека путями, несовместимы. В основе человеческого общества лежит, согласно Сенеке, общительность, которой Сенека придает очень большое значение. В трактате "О благодеяниях" он пишет: "Общительность обеспечила ему (человеку. - А. Ч) господство над зверями. Общительность дала ему, сыну земли, возможность вступить в чуждое ему царство природы и сделаться также владыкой морей... Устрани общительность, и ты разорвешь единство человеческого рода, на котором покоится жизнь человека" (IV, 18, 1). И в "Нравственных письмах к Луцилию" Сенека утверждает, что "все, что ты видишь, в чем заключено и божественное и человеческое, - едино: мы только члены огромного тела. Природа, из одного и того же нас сотворившая и к одному предназначившая, родила нас братьями. Она вложила в нас взаимную любовь, сделала нас общительными, она установила, что правильно и справедливо, и по ее установлению несчастнее приносящий зло, чем претерпевающий..." это зло от другого, злодея (95, 52). Эта утешительная мысль, этот самообман напоминает одну из основных мыслей Сократа, который также пытался доказывать, что творить зло хуже, чем его терпеть. Мысль, конечно, благородная, но нереальная, потому что подавляющее большинство людей в течение всей истории человечества предпочитает и предпочитало творить зло по отношению к другим и не терпеть его по отношению к себе от других, презирая, таким образом, золотое правило нравственности, восходящее к Конфуцию: "Не делай другому того, чего не хочешь себе". Сенека же говорит: "Нужно жить для другого, если хочешь жить для себя" (48, 2). Сенека - космополит. Он говорит о человечестве, а не о каком-либо одном избранном народе. И для него общее отечество для всех людей - весь мир, космос. В этом Сенека следует за киником Диогеном Синопским, который первый назвал себя космополитом, за греческими стоиками. Такова философия Сенеки, его наука о жизни ["Философия... наука о жизни" (95, 7)]. Сенека одинок. И самое главное, чему может научить философия, это не только стойко переносить все превратности жизни и удары судьбы, но и большому искусству быть другом самому себе. Сенека пишет Луцилию: "Вот что понравилось мне нынче у Гекатона: "Ты спросишь, чего я достиг? Стал самому себе другом!" Достиг он немалого, ибо теперь никогда не останется одинок. И знай: такой человек всем будет другом" (6, 7). Таким образом, дружба с самим собой, по Сенеке, не эгоистична! И это так, ибо под такой дружбой Сенека понимает внутренний мир и гармонию внутри человека, господство в нем высшего (разума) над низшим (страстями), а такой гармоничный и самоуспокоенный человек действительно может быть другом и для других людей. Но любить самого себя, дружить с самим собой означает и умение беречь свое время. Сенеку вообще интересовала проблема времени - одна из труднейших проблем философии. Он спрашивает о времени: "...есть ли оно само по себе нечто?.. было ли что-нибудь до времени, без времени? возникло ли оно вместе с миром? или прежде возникновения мира, поскольку было нечто, было и время?" (88, 33). На эти вопросы Сенека ответить не может. Но одно для него ясно: нужно беречь свое время, это самое дорогое, что есть у человека, ибо это время его жизни. Поэтому знаменитые "Нравственные письма к Луцилию" начинаются словами: "Сенека приветствует Луцилия! Так и поступай, мой Луцилий! Отвоюй себя для себя самого, береги время, которое прежде у тебя отнимали или крали, которое зря проходило. Сам убедись в том, что я пишу правду: часть времени у нас отбирают силой, часть похищают, часть утекает впустую. Но позорнее всех потеря по нашей собственной небрежности. Вглядись-ка пристальней: ведь наибольшую часть жизни тратим мы на дурные дела, немалую - на безделье и всю жизнь - не на те дела, что нужно. Укажешь ли ты мне такого, кто ценил бы время, кто знал бы, чего стоит день, кто понимал бы, что умирает с каждым часом? В том-то и беда наша, что смерть мы видим впереди; а большая часть ее у нас за плечами, - ведь сколько лет жизни минуло, все принадлежит смерти" (1, 1-2). Формирующаяся христианская теология сочувственно относилась к Сенеке. Тертуллиан находит у Сенеки немало христианских мыслей. Он даже утверждал, что иногда Сенека был почти что христианином. И Лактанций усматривал некоторое сходство между мировоззрением Сенеки и христианством. Он замечает это, говоря, что нельзя более истинно и христианину говорить о боге, чем говорит о боге Сенека, хотя он и не знал истинной веры, Иероним даже вносит Сенеку в список христианских писателей. Его побудила к этому переписка Сенеки и апостола Павла (и в самом деле: сохранились четырнадцать писем - восемь писем Сенеки к Павлу и шесть писем Павла к Сенеке, однако все эти письма неподлинны, подделка). Об этих письмах упоминает и Августин, правда, не говоря при этом ни за, ни против их подлинности. И в средние века Сенеку нередко цитировали на церковных соборах.

ГЛАВА VIII

Процесс Сциллия. – Упреки Сенеке в его богатстве. – Послания к Галлиону “О счастливой жизни” и к Серену “О неуязвимости мудреца”. – Трактат “О благодеяниях”. – Взгляды Сенеки на рабов

Громадное богатство Сенеки и неослабевающая к нему милость Нерона, естественно, вызывали к философу зависть. Один из завистников выступил против него даже с публичными обвинениями. Это был некто Сциллий, взявшийся обвинять философа, неизвестно, по собственной инициативе или по тайному уговору с кем-либо из более влиятельных лиц партии, противной Сенеке. Прошлое Сциллия было весьма сомнительным. Еще в царствование Тиберия он был изгнан из Рима за лихоимство в судебном процессе, совершенное им в качестве квестора. Позднее, в царствование Клавдия, вернувшись в Рим, он составил себе громадное состояние, занимаясь доносами, совершаемыми им как по собственному почину, так и по поручению Мессалины. Своими доносами Сциллий погубил немало знатных римлян.

Когда при Нероне был восстановлен закон Цинция, запрещавший даже адвокатам принимать денежное вознаграждение от тяжущихся, и Сциллий был привлечен к ответственности в нарушении этого закона, он, взамен оправданий, обрушился с обвинениями в адрес Сенеки. По словам Сциллия, Сенека преследовал всех друзей Клавдия, чтобы тем самым отомстить за свое изгнание. Пустота занятий Сенеки и его старания выдвигать на сцену молодежь вели к тому, что забывались немногие представители настоящего ораторского искусства. Он, Сциллий, действительно был квестором Германика, Сенека же внес растление в нравы семейства этого великого человека. Неужели получение благодарности за ведение процесса – большее преступление, чем обольщение знатных дам Рима? И какой философией, какой мудростью, какими заслугами сам Сенека в течение четырех лет милостей Цезаря составил себе состояние в триста миллионов сестерциев? Сенека присвоил завещания римских граждан и имения богачей, умерших без наследников. Италия и провинция обременены его поборами. Он же, Сциллий, владеет весьма умеренным состоянием, и все готов перенести скорее, чем подчиняться какому-то выскочке.

Сочинения философа дают лучший ответ на клевету Сциллия, в которой наиболее существенным является обвинение Сенеки в алчности. Однако и это обвинение не выдерживает критики. Действительно, Сенека пускал свои деньги в рост. Дион Кассий упоминает даже как об одной из причин восстания британцев в 61 году (спустя два года после процесса Сциллия) то, что Сенека, ссудивший свои деньги британцам, сразу потребовал обратно всю сумму долга. Весьма вероятно, что Сенека и сделал это именно вследствие обвинений Сциллия, не желая, чтобы даже тень любостяжания лежала на его поступках. Но неужели можно вменять в преступление человеку то, что он не оставляет лежать свой капитал мертвым? Что же касается источников богатства Сенеки, то оно составилось исключительно подарками Нерона.

Император был очень щедр на подарки, в особенности по отношению к своему прежнему воспитателю, а при деспотизме Нерона не принимать эти подарки было невозможно. Тацит упоминает, что после убийства Британника Нерон разделил имения принца между своими приближенными; в их числе, очевидно, был и Сенека. Такого рода подарки приходилось принимать поневоле. В своем трактате “О благодеяниях” Сенека прямо говорит: “Не всегда можно отказываться; иногда бываешь вынужден принять подарок: какой-нибудь мрачный, жестокий тиран может принять отказ за личное оскорбление”.

Обвинение Сциллия весьма возмутило и сенат, и самого Нерона. Император велел ускорить решение по делу Сциллия. С этой целью против клеветника выставили обвинение в доносах на многих знатных римлян, результатом которых была смерть обвиненных. Сциллий ссылался на то, что все эти доносы были совершены им по приказанию Клавдия; но Нерон заставил его молчать, сказав, что у него есть доказательства того, что Клавдий никого не преследовал сам. Тогда Сциллий сослался на Мессалину; но и это не помогло. Отчего же, в самом деле, эта женщина выбрала орудием своих интриг именно Сциллия? Общий голос требовал наказания клеветника, и Сциллий был приговорен к лишению части своего имущества и ссылке на Балеарские острова.

Процесс Сциллия произвел, однако, неблагоприятное впечатление на друзей и родных Сенеки. Отовсюду посыпались к нему запросы о степени справедливости обвинений Сциллия. Сенеке пришлось оправдываться. В трактате “О благодеяниях”, который писался как раз в год процесса Сциллия, во многих местах можно видеть оправдания философа. Но всего полнее он изложил свою апологию в письме к старшему брату, Галлиону, озаглавленном “О счастливой жизни”.

“Мне говорят, – пишет он между прочим, – что моя жизнь не согласована с моим учением. В этом в свое время упрекали и Платона, и Эпикура, и Зенона. Все философы говорят не о том, как они сами живут, но как надо жить. Я говорю о добродетели, а не о себе, и веду борьбу с пороками, в том числе и со своими собственными: когда смогу, буду жить, как должно. Ведь если бы я жил вполне согласно моему учению, кто бы был счастливее меня; но и теперь нет оснований презирать меня за хорошую речь и за сердце, полное чистыми помыслами… Про меня говорят: “Почему он, любя философию, остается богатым? Почему учит, что следует презирать богатства, а сам их накапливает? Презирает жизнь и живет? Презирает болезни и, между тем, очень заботится о сохранении здоровья? Называет изгнание пустяком, однако, если только ему удастся, состарится и умрет на родине?” Но я говорю, что это следует презирать не с тем, чтобы отказаться от всего этого, но чтобы не беспокоиться об этом. Марк Катон, хваля век первобытной бедности, владел состоянием в четыреста миллионов сестерциев (17,5 млн. рублей золотом) и, если бы представился случай еще приумножить свое состояние, не упустил бы его. Мудрец не любит богатства, но предпочитает его бедности; он собирает его не в своей душе, но в своем доме…”. “За что обрекать мудрость на нищету? Мудрец может иметь состояние, но оно не должно быть отнято с пролитием крови ближнего, не должно быть захвачено коварством или грязными процессами. Наконец мудрец лучше других распорядится богатством. Мудрый владеет богатством; невежда же сам во власти его. Мудрый дает богатству полезное назначение, наконец, раздает его. Раздает? Но к чему преждевременно протягивать руки? Мудрый раздает его только добрым”. Отвечая клеветникам, Сенека ставит себя на место Сократа, осмеиваемого Аристофаном. “Он стоит (среди порицателей), как скала, окруженная разъяренными волнами. Яритесь, волны! Он победит вас своим равнодушием. Нападающий на того, кто крепок и возвышен, причиняет боль только самому себе. Вам нравится находить чужие недостатки? Вы считаете чужие царапины, хотя сами сплошь изъедены язвами? Что ж! Указывайте родимые пятна на прекраснейшем теле, а сами оставайтесь покрытыми чесоткой. Упрекайте Платона за то, что он искал денег, Аристотеля за то, что он их принимал! Но… как бы вы были счастливы, если бы вам удалось сравняться с ними, хотя бы в их недостатках!”

В послании к Серену Сенека рассматривает, в какой степени может быть оскорбительна для него клевета Сциллия. Философ доказывает своему другу, что мудреца нельзя ни обидеть, ни оскорбить. “Если кто захочет обидеть мудреца и сделает к тому попытку, то все же обида не коснется мудрого. Обида имеет целью причинить зло; но в мудрости нет места злу, ибо для нее зло только в пороке, а порок не может быть там, где обитает добродетель”. Еще менее доступен мудрец для оскорбления. “Насмешки и дерзости, которые говорят дети своему наставнику, никто не считает за оскорбления, но за шалости. Мудрец же относится ко всем людям, как мы относимся к детям”. Эти основные положения развиты в послании к Серену с обычным для Сенеки остроумием.

Самым крупным произведением Сенеки в этот период, несомненно, должен считаться его большой трактат “О благодеяниях”, посвященный Эбуцию Либералису. В трактате этом рассматриваются различные вопросы о том, как следует принимать и как оказывать благодеяния, начиная с самых мелких подарков. В главе о подарках мы видим даже светского человека, – так остроумно и с таким тактом говорит Сенека о выборе различных подарков, сообразно отношениям и состоянию обменивающихся ими. Из этой главы лица, желающие сделать подарки своим друзьям, еще и сегодня могут почерпнуть общие указания.

Замечательны мысли Сенеки о благодарности как о чувстве, которого нельзя требовать насильно. Сенека учит, что не следует оказывать благодеяния, рассчитывая на благодарность, но что следует их оказывать вполне бескорыстно. Точно так же не следует придавать особого значения нравственным качествам лиц, которым благодетельствуешь: “Дурные люди всегда будут, и отказываться ради них от добродетели не следует”. Все эти мысли, ставшие теперь ходячими фразами, в то время отличались совершенной новизною, и распространение их в обществе естественно подготавливало древний Рим к принятию учения Христа.

Но всего замечательнее мысли Сенеки о том, можно ли считать благодеяние, оказанное рабом, за благодеяние. “Многие мыслители различают благодеяние, долг и обязанность; под благодеянием они разумеют то, что дает посторонний, то есть такой человек, которого нельзя было бы упрекнуть, если бы он его не оказал; под долгом – то, что исполняют близкие родные, жена, дети, которые в таких случаях повинуются призыву нравственного долга; под обязанностью то, – что дают рабы, которые всецело принадлежат господину”. “Прежде всего, – замечает Сенека, – тот, кто не допускает, чтобы раб мог оказать благодеяние, не признает прав человека. Ибо дело не в том, каково чье-либо общественное положение, но какова нравственная ценность. Раб может быть верен, может быть храбр, может быть великодушен; следовательно, может и оказывать благодеяния, ибо это тоже относится к области добродетели. Рабы до такой степени могут благодетельствовать господам, что последние часто живут их благодеяниями”. Несколько ниже Сенека высказывает еще более смелые для того времени мысли: “Заблуждается тот, кто думает, что рабство захватывает всего человека: лучшая часть его изъята от рабства. Только тело предано и подчинено господину; душа же свободна. Она до того свободна, что не может быть удержана даже ее телесной темницей. Судьба предала господину тело: его он покупает и продает; душа же не может быть отдана в рабство. Итак, господин может принимать благодеяния от раба, как и всякий человек от человека… Почему бы личность человека умаляла значение его поступка, а не поступок облагораживал того, кто его совершил? У всех людей одно происхождение, и все одинаково благородны, поскольку одарены справедливостью и склонностью к хорошим поступкам. Тот, кто выставляет в атриуме статуи предков и выписывает их имена на преддвериях храма, только более известен, а не более благороден, у всех один отец – мир, хотя одни с самого рождения обречены на славную, другие – на безвестную жизнь”. Так учил и писал Сенека задолго до водворения христианства в Римской империи. Неудивительно, что почитатели философа хотели в нем видеть тайного христианина и приписывали ему переписку с апостолом Павлом. Значение гуманных воззрений Сенеки высоко ставится даже самыми ярыми его противниками.

ГЛАВА IX

Смерть Агриппины. – Участие Сенеки. – Просьба об отставке. – Донос Романа. – Пожар в Риме. – Попытка отравить Сенеку. – Сто третье письмо к Луцилию

Вскоре после процесса Сциллия началось роковое для Нерона знакомство с Поппеей Сабиной. С этого же дня началось и постепенное падение Сенеки. Старый философ не мог конкурировать во влиянии на императора с молодой и красивой куртизанкой. Но резким переломом, ускорившим окончательное падение философа, является смерть Агриппины, в убийстве которой Нероном играл видную роль и сам Сенека.

Когда план Аницета умертвить Агриппину на распадающемся среди моря корабле не удался, и Агриппина, спасшись от крушения, послала сообщить о своем спасении Нерону в Байи, тот страшно испугался. Нерон ждал, что Агриппина поднимет сенат и войска, объявив всюду о покушении сына на ее жизнь, и кричал, что он погиб, если Сенека и Бурр не придумают чего-либо для его спасения. Тотчас послали за ними и объявили им положение дел. Оба были так поражены случившимся, что долго хранили молчание, не решаясь взглянуть друг на друга. Для всех было ясно, что один из двоих, Нерон или Агриппина, должен погибнуть, но никому не хотелось быть советником в матереубийстве. Наконец Сенека решился поднять глаза на Бурра и спросил его, не распорядится ли он убийством Агриппины через преторианцев? Но Бурр отвечал, что преторианцы слишком привязаны к ее дому, чтут память Германика и не решатся тронуть его дочь; но что Аницет должен выполнить свое обещание. Последний, не колеблясь ни минуты, принял все на себя, и спустя несколько часов Агриппина была убита.

Но роль Сенеки не могла ограничиться этим. Следовало оправдать императора в глазах народа. Нерон удалился в Неаполь и послал оттуда в сенат письмо, написанное Сенекой, в котором обвинял Агриппину в покушении убить его и объяснял, что, когда покушение это не удалось, она сама лишила себя жизни. Далее следовали недостойная клевета на Агриппину. Говорилось, что она хотела захватить власть в свои руки и повелевать войсками. Не достигнув этого, она вооружала императора против самых знатных из граждан. Намекалось также, что и злодеяния, совершенные в царствование Клавдия, были совершены не без ее участия. Словом, в письме этом Сенека старался убедить, что смерть Агриппины была благополучием для государства. Однако, как ни ненавидели Агриппину, письмо это возмутило большинство римлян. Их ропот был направлен именно против Сенеки, так как замечает Тацит, к преступлениям самого Нерона уже привыкли.

Обстоятельства же дела были таковы, что приходилось выбирать между Агриппиной и Нероном, и это отлично понимал Сенека. Предпочесть Нерона было много причин. Как ни плох был Нерон, все же было лучше иметь императором его, чем женщину с ненасытным честолюбием, разнузданными страстями и без всякого стыда. Сверх того, Сенека был искренне предан Нерону. Сенека обладал мягким, привязчивым сердцем и за двенадцать лет неразлучной жизни с Нероном в качестве наставника успел искренне привязаться к своему воспитаннику и, хоть был о нем дурного мнения, любил его. Решимость Сенеки посоветовать совершить убийство скорее свидетельствует о его нравственной смелости, с какою он принимал на себя совет совершить то, что все равно было неизбежно. Посмертная клевета на Агриппину также была неизбежна, чтобы предотвратить народное движение.

Тем не менее, убийство Агриппины сильно потрясло философа. С этого времени светлый тон покидает его сочинения, и в них все чаще и чаще начинает звучать струна разочарования, которая к концу жизни, как мы увидим, доходит до резкого пессимизма. Вместе с тем Сенека начал мало-помалу удаляться от двора, тем более, что поведение императора не могло вызывать сочувствие, а влияние Сенеки на него ослабевало. Нерон стал выступать публично в роли певца и наездника, что, по тогдашним понятиям, было весьма неприлично. Дион Кассий, а с его слов и немецкие историки, рассказывают, что, когда Нерон выступал таким образом перед публикой, Сенека и Бурр должны были собирать толпу клакеров и, поднимая платья и начиная рукоплескать, подавали знак к овациям. Однако такой рассказ находится в полном противоречии как с тем, что рассказывают Тацит и Светоний, так и с общим характером Сенеки. Отрицать же достоверность показаний Тацита только оттого, что источником при составлении его “Анналов” служили записки одного из знакомых и друзей Сенеки, а источники Диона Кассия неизвестны, вряд ли имеет основание. Тацит рассказывает, что Сенека возбуждал неудовольствие Нерона, открыто порицая выступление императора на подмостках, и сам стал чаще писать стихи, как бы для того, чтобы указать Нерону, какого рода литературные произведения могут быть приличны государственному мужу. С другой стороны, в сочинениях Сенеки постоянно встречается крайне несочувственное отношение к театру, не только к гладиаторским боям, которые он называет варварством и убийством, но и к трагедии и комедии. Сам тон, которым говорит Сенека о театре, раздраженный, а его собственные трагедии с умыслом написаны так, чтобы их совсем нельзя было ставить на сцене.

Смерть Бурра, последовавшая в 61 году, возвестила окончательное падение Сенеки. Предполагали, что Бурр умер от отравы, посланной ему Нероном. В лице Бурра Сенека лишился последнего своего сотоварища и единомышленника при дворе, и ненавидевшая философа партия подняла голос. Наушники стали клеветать Нерону на Сенеку. Философа обвиняли в том, что он накоплял богатства, ища популярности в народе, что он хотел превзойти самого императора великолепием своих вилл и садов, уверяли, что Сенека имел претензию быть единственным красноречивым оратором своего века, что он стал чаще писать стихи с тех пор, как Нерон предался этому занятию, что Сенека – постоянный враг всяких развлечений цезаря, причем не только отрицает заслуги его в укрощении лошадей, но и смеется над его пением. Сенека хочет уверить, что все хорошие акты царствования принадлежат ему, а между тем Нерон уже не ребенок, и пора ему освободиться из-под надзора педантичного наставника.

Когда Сенеку предупредили об этой клевете и философ заметил охлаждение к себе со стороны Нерона, он попросил аудиенции у императора и, по словам Тацита, сказал ему приблизительно следующее: “Уже четырнадцать лет, цезарь, как я нахожусь при тебе, и уже восьмой год, как ты царствуешь. За это время ты награждал меня столькими почестями и подарками, что они могут назваться безграничными. Сошлюсь на примеры великих императоров, которые были до тебя. Твой прадед Август позволил Агриппе удалиться в Митилены и предоставил Меценату жить в Риме как частному лицу. Один из этих мужей был товарищем Августа на войне, другой помогал ему в управлении государством; оба они получили вознаграждение за свои заслуги. Я, со своей стороны, принес тебе лишь плод моих занятий в тиши уединения, и на них-то выпала славная доля принять участие в образовании твоей юности. Ты за это наградил меня таким богатством, что часто я говорю сам с собой: “Я ли, скромный римский всадник и провинциал по месту рождения, должен считать себя между влиятельнейшими гражданами Рима? Где тот разум, который советовал мне довольствоваться малым? В каких садах я гуляю, какие у меня роскошные виллы, какие обширные поля и какие громадные доходы!” Только одним могу я оправдываться, что я не должен был мешать проявлениям твоей щедрости. Но мы оба достигли предела: ты дал мне столько, сколько может дать цезарь своему другу, и я получил, сколько только может получить друг от своего цезаря. Такое богатство возбуждает зависть; зависть, конечно, как и все смертное, не опасна тебе, но для меня она тяжела, и мне надо подумать о себе. Как усталый путник или воин просит подкрепления, так и я на этом жизненном пути оказываюсь неспособным вынести бремя мелких забот о моем богатстве и прошу твоей помощи. Прими его обратно и прикажи управлять им своим чиновникам. Не обращаясь к бедности, я хочу только отказаться от избытка богатства, который обременяет меня, а сам я удалюсь на покой и то время, которое отнимают у меня мои дворцы и виллы, посвящу отвлеченным занятиям. Тебе достаточно твоего опыта в управлениях государством. Пусть старые люди умирают на покое. Тебе же послужит на славу то, что ты умел даровать высшее богатство людям, которые могут жить и без него”.

Нерон возражал Сенеке. Он уверял философа, что тот еще необходим ему, чтобы удерживать от опасных увлечений молодости и помогать своими советами в управлении государством. Что же касается богатства Сенеки, то Нерон только может стыдиться того, что его вольноотпущенники богаче, чем Сенека. Если б он принял обратно богатства Сенеки и отпустил его, то говорили бы, что философ боится жадности и скупости императора. И неужели достойно мудреца искать славы, унижая своих друзей? В заключение аудиенции Нерон обнял и поцеловал Сенеку, скрывая, как замечает Тацит, разгоревшуюся в нем ненависть под вероломной лаской. Сенеке осталось только благодарить властителя, однако он все-таки стал избегать показываться при дворе и даже реже ездил в Рим, ссылаясь на нездоровье или на занятия философией.

Время от времени, однако, имя Сенеки при дворе произносилось. Враги его не могли успокоиться, пока он был жив, и доносы повторялись. Так, вскоре по удалении Сенеки от двора некто Роман обвинил его вместе с Пизоном в заговоре против Нерона. На этот раз Сенеке удалось отвести от себя подозрение и обратить его на самого доносчика.

Некоторое время спустя у Поппеи родилась дочь. По случаю благополучных родов был устроен целый ряд празднеств. Весь сенат собрался, чтобы поздравить любовницу императора; один гордый Тразея, рискуя возбудить против себя преследование, не явился. Однако под влиянием Сенеки Нерон не только не преследовал его, но, при следующей встрече с философом, заявил, что помирился с Тразеей. Сенека поздравил Нерона.

После знаменитого римского пожара Сенека пожертвовал пострадавшим значительную часть своего состояния; однако, так как с целью отстроить Рим принялись истощать средства других городов Италии и провинций, причем грабили преимущественно храмы и даже похищали статуи богов, Сенека, чтобы отклонить от себя народную злобу за участие в святотатстве, просил у Нерона разрешения уехать в отдаленное поместье. Когда же ему было в этом отказано, он сослался на нервную болезнь и не выходил из дому, не принимая и у себя никого. Это вызвало у Нерона подозрение, и он приказал вольноотпущеннику Клеонику отравить Сенеку. Покушение это не увенчалось успехом, так как Сенека уже давно вел образ жизни, достойный стоического философа, питался только овощами и пил ключевую воду.

Не это ли последнее злодеяние Нерона вызвало полное горечи сто третье письмо к Луцилию: “Каждый день, – пишет своему другу философ, – жди опасности со стороны людей. Укрепись против нее и будь осторожен и внимателен. Никакое бедствие не случается так часто, не поражает так неожиданно, не подкрадывается так незаметно. Прежде чем налетит буря, гремит гром. В строениях, прежде чем они рушатся, слышен треск. Пожар возвещается дымом. Опасность же со стороны людей наступает внезапно, и чем она ближе, тем тщательнее скрыта. Ты горько ошибаешься, если веришь выражению лиц людей, приближающихся к тебе. У них внешность людей, но души звериные. Но и звери страшны лишь в первый момент встречи, а раз он миновал, они не тронут, ибо только нужда заставляет их нападать и только голод или страх вовлекает в битву. Человеку же доставляет наслаждение губить ближнего.

Итак, помни всегда об опасности, угрожающей тебе со стороны людей; но помни также и то, в чем состоят твои обязанности по отношению к людям. Остерегайся их, чтобы они не вредили тебе, но не вреди им сам. Радуйся удаче ближнего, сочувствуй его горю и помни, чего должен ты опасаться и какие чувства должен выказывать сам. Поступая так, ты достигнешь если не того, что тебе не будут вредить, то хотя бы того, что ты не будешь обманут.

Насколько можешь, ищи убежища в философии. Она скроет тебя в своих объятиях. В ее святилище ты безопаснее, чем где-либо. Но не гордись ею: для многих, кто самодовольно и гордо рисовался ею, она послужила источником бедствий. Исправляй с ее помощью свои пороки, но не уличай чужих. Не уклоняйся от общепринятых обычаев, чтобы не казалось, что ты осуждаешь то, чего не делаешь. Можно быть мудрым, не величаясь и не возбуждая к себе зависти”.

1) Нико­гда не счи­тай счаст­лив­цем того, кто зави­сит от сча­стья! Если он раду­ет­ся при­шед­ше­му извне, то выби­ра­ет хруп­кую опо­ру: при­ш­лая радость уйдет. Толь­ко рож­ден­ное из само­го себя надеж­но и проч­но, оно рас­тет и оста­ет­ся с нами до кон­ца; а про­чее, чем вос­хи­ща­ет­ся тол­па, - это бла­го на день. - Так что же, невоз­мож­но ни поль­зо­вать­ся им, ни наслаж­дать­ся? - Мож­но, кто спо­рит? - но так, чтобы оно зави­се­ло от нас, а не мы от него. ( 2) Все при­част­ное фор­туне и пло­до­нос­но, и при­ят­но, если вла­де­ю­щий им вла­де­ет и собою, не попав под власть сво­его досто­я­нья. Поэто­му, Луци­лий, оши­ба­ют­ся пола­гаю­щие, буд­то фор­ту­на может послать нам хоть что-нибудь хоро­шее или дур­ное: от нее - толь­ко пово­ды ко бла­гу или ко злу, нача­ла тех вещей, кото­рым мы сами даем хоро­ший или дур­ной исход. Ведь душа силь­нее фор­ту­ны: это она ведет все туда или сюда, она дела­ет свою жизнь бла­жен­ной или несчаст­ной. ( 3) Душа дур­ная все обо­ра­чи­ва­ет к худ­ше­му, даже то, что при­хо­дит под видом наи­луч­ше­го. Душа пря­мая и чуж­дая пор­чи исправ­ля­ет зло­вред­ность фор­ту­ны и зна­ни­ем смяг­ча­ет с трудом пере­но­си­мые тяготы; все при­ят­ное она встре­ча­ет скром­но и с бла­го­дар­но­стью, все непри­ят­ное - муже­ст­вен­но и со стой­ко­стью. Пусть чело­век будет разум­ным, пусть все дела­ет по зре­лом раз­мыш­ле­нье, пусть не берет­ся ни за что непо­силь­ное, - не полу­чит он это­го пол­но­го, избав­лен­но­го от всех угроз бла­га, если не будет заве­до­мо спо­ко­ен перед неве­до­мым. ( 4) Взгля­ни при­сталь­но хоть на дру­гих (ведь о чужом мы судим сво­бод­нее), хоть на себя, отбро­сив при­стра­стие, - и ты почув­ст­ву­ешь и при­зна­ешь: ни одна из этих желан­ных и высо­ко цени­мых вещей не будет на поль­зу, если ты не воору­жишь­ся про­тив непо­сто­ян­ства слу­чая и все­го того, что от слу­чая зави­сит, если сре­ди утрат не будешь повто­рять часто и не сетуя: « Боги ина­че суди­ли» . ( 5) Или даже - чтобы мне сде­лать этот стих еще муже­ст­вен­нее и спра­вед­ли­вее, чтобы ты мог луч­ше под­дер­жать им душу, - твер­ди каж­дый раз, когда что-нибудь про­изой­дет вопре­ки тво­им ожида­ньям: « Боги луч­ше суди­ли» . Кто так настро­ен, с тем ниче­го не слу­чит­ся. А настро­ит­ся так толь­ко тот, кто заду­ма­ет­ся об измен­чи­во­сти чело­ве­че­ских дел преж­де, чем почув­ст­ву­ет ее силу, кто, имея и детей, и жену, и богат­ство, зна­ет, что все это не будет непре­мен­но и все­гда при нем, и не станет несчаст­ным, если пере­станет ими вла­деть. ( 6) Все­гда в смя­те­нии душа, что тре­во­жит­ся за буду­щее, и до всех несча­стий несча­стен тот, кто забо­тит­ся, чтобы все, чем он наслаж­да­ет­ся, до кон­ца оста­лось при нем. Ни на час он не будет спо­ко­ен и в ожида­нии буду­ще­го поте­ря­ет нынеш­нее, чем мог бы наслаж­дать­ся, Ведь что жалеть о поте­рян­ной вещи , что боять­ся ее поте­рять - одно и то же.

Это не зна­чит, что я про­по­ве­дую тебе бес­печ­ность. ( 7) Что страш­но, то ста­рай­ся откло­нить; что рас­судок может пред­видеть, то ста­рай­ся пред­видеть; что гро­зит тебе уда­ром, ста­рай­ся заме­тить и пред­от­вра­тить, преж­де чем оно слу­чит­ся. В этом тебе нема­ло помо­жет спо­кой­ная уве­рен­ность и дух, зака­лен­ный и ко все­му вынос­ли­вый. Тот может огра­дить себя про­тив фор­ту­ны, кто спо­со­бен пере­не­сти все, что она пошлет; во вся­ком слу­чае спо­кой­ный дух ей не при­ве­сти в смя­те­ние. Есть ли что более жал­кое и глу­пое, чем боять­ся зара­нее? Что за безумье - пред­вос­хи­щать соб­ст­вен­ные несча­стья? ( 8) Я хочу поды­то­жить вкрат­це то, что думаю, и опи­сать тебе людей, что сами себе не дают покоя, сами себе в тягость: они так же нестой­ки в беде, как и до нее. Кто стра­да­ет рань­ше, чем нуж­но, тот стра­да­ет боль­ше, чем нуж­но. Одна и та же сла­бость не дает ему ни пра­виль­но оце­нить боль, ни ждать ее. Одно и то же незна­нье меры велит ему вооб­ра­жать свое сча­стье веч­ным, а свое досто­я­нье не толь­ко не убы­ваю­щим, но и все воз­рас­таю­щим, и сулить себе неиз­мен­ность всех слу­чай­ных пре­иму­ществ, забыв о том махо­вом коле­се, кото­рое пере­во­ра­чи­ва­ет все чело­ве­че­ское. ( 9) Пото­му-то кажут­ся мне заме­ча­тель­ны­ми сло­ва Мет­ро­до­ра в том пись­ме, где он обра­ща­ет­ся к сест­ре, поте­ряв­шей сына - юно­шу высо­ко­го даро­ва­ния: « Вся­кое бла­го смерт­ных смерт­но!» Он гово­рит о тех бла­гах, кото­рые всех манят, пото­му что под­лин­ные бла­га - муд­рость и доб­ро­де­тель - не уми­ра­ют, они неиз­мен­ны и посто­ян­ны. В уде­ле смерт­но­го толь­ко они бес­смерт­ны. ( 10) Впро­чем, люди так бес­стыд­ны, до того забы­ва­ют, куда они идут, куда вле­чет их каж­дый день, что, обре­чен­ные одна­жды поте­рять все, удив­ля­ют­ся вся­кой поте­ре. То, на чем ты пишешь­ся хозя­и­ном, при тебе, но не твое: кто сам непро­чен, у того нет ниче­го проч­но­го, кто сам хру­пок, у того нет ниче­го веч­но­го и непо­беди­мо­го. Гиб­нуть и терять оди­на­ко­во неиз­беж­но, и, поняв это, мы най­дем уте­ше­нье и спо­кой­но будем терять теря­е­мое неиз­беж­но.

( 11) Но в чем же нам най­ти помощь про­тив этих потерь? В том, чтобы хра­нить утра­чен­ное в памя­ти, не допус­кать, чтобы вме­сте с ним канул и тот плод, кото­рый оно нам при­нес­ло. Чем мы вла­де­ем, то мож­но отнять; чем мы вла­де­ли, того не отни­мешь. Верх небла­го­дар­но­сти - не чув­ст­во­вать себя обя­зан­ным за то, что одна­жды полу­чил, хотя потом и утра­тил. Слу­чай отни­ма­ет вещь, но остав­ля­ет пло­ды обла­да­нья ею, кото­рые мы теря­ем сами, вопре­ки спра­вед­ли­во­сти сожа­лея об отня­том.

( 12) Ска­жи себе: « Из того, что кажет­ся страш­ным, все мож­но одо­леть. Мно­гие побеж­да­ли что-нибудь одно: Муций - огонь, Регул - крест, Сократ-яд, Рути­лий - ссыл­ку, Катон - смерть от меча; и мы что-нибудь да победим! ( 13) Опять-таки мно­гие пре­зре­ли то, что види­мо­стью сча­стья манит тол­пу. Фаб­ри­ций , будучи пол­ко­вод­цем, отверг богат­ства, будучи цен­зо­ром, осудил их. Тубе­рон счел бед­ность достой­ной и себя, и Капи­то­лия, когда, рас­ста­вив на все­на­род­ном пиру гли­ня­ную посу­ду, пока­зал, как чело­век дол­жен доволь­ст­во­вать­ся тем, что и богам годит­ся. Отец Секс­тий отка­зал­ся от почет­ных долж­но­стей: рож­ден­ный, чтобы пра­вить государ­ст­вом, он не при­нял от боже­ст­вен­но­го Юлия тоги с широ­кой кай­мой, ибо пони­мал: все, что дано, может быть отня­то. Так посту­пим и мы хоть в чем-нибудь муже­ст­вен­но! Попа­дем и мы в чис­ло при­ме­ров! ( 14) Отче­го мы сла­бе­ем? Отче­го теря­ем надеж­ду? Что мог­ло слу­чить­ся преж­де, то может и сей­час. Толь­ко очи­стим душу и будем сле­до­вать при­ро­де, пото­му что отсту­пив­ший от нее обре­чен жела­ньям, стра­ху и раб­ству у вещей слу­чай­ных. Мож­но еще вер­нуть­ся на пра­виль­ный путь, мож­но все вос­ста­но­вить. Сде­ла­ем это, чтобы пере­но­сить боль, когда она охва­тит тело, и ска­зать фор­туне: ты име­ешь дело с муж­чи­ной; хочешь победить - поищи дру­го­го! »


( 15) Таки­ми или подоб­ны­ми реча­ми ути­ша­ет­ся боль язвы, - хоть я и желаю ему, чтобы она облег­чи­лась, или была изле­че­на, или хотя бы оста­лась такою же и ста­ре­ла с ним. Впро­чем, за него я спо­ко­ен; это нам гро­зит урон, у нас будет отнят заме­ча­тель­ный ста­рик. Сам он уже сыт жиз­нью, а если и жела­ет ее про­дле­нья, то не ради себя, а ради тех, кому он поле­зен. Так что, оста­ва­ясь жить, он явля­ет свою щед­рость. ( 16) Дру­гой бы поло­жил конец этим мукам, а он счи­та­ет оди­на­ко­во постыд­ным бежать и от смер­ти, и от жиз­ни. - « Так что же, если обсто­я­тель­ства его убедят, неуже­ли он не уйдет?» - А поче­му ему не уйти, если никто уже не смо­жет при­бег­нуть к нему? если ему не о чем будет забо­тить­ся, кро­ме сво­ей боли? ( 17) Вот что зна­чит, Луци­лий, учить­ся фило­со­фии у жиз­ни, упраж­нять­ся в ней, видя перед собою истин­ный при­мер: разум­но­го чело­ве­ка, его муже­ство перед лицом под­сту­паю­щей смер­ти, сре­ди гне­ту­щих болей. Кто дела­ет, как долж­но, у того и учись, как долж­но делать. До сих пор мы при­во­ди­ли дово­ды: может ли кто-нибудь про­ти­вить­ся боли, сло­мит ли при­бли­жаю­ща­я­ся смерть даже вели­кие души. ( 18) Но к чему сло­ва? Взгля­нем воочию! Ему не смерть дает муже­ство сопро­тив­лять­ся боли и не боль - сопро­тив­лять­ся смер­ти. Он про­ти­вит­ся и той, и дру­гой, пола­га­ясь толь­ко на себя. Он стра­да­ет тер­пе­ли­во не в надеж­де смер­ти и с охотой уми­ра­ет не пото­му, что ему нев­тер­пеж стра­да­нья. Стра­да­нья он тер­пит, смер­ти ждет. Будь здо­ров.

Что такое бог? - Всё, что видишь, и всё, чего не видишь.

Богатство

Они нуждаются, обладая богатством, - а это самый тяжёлый вид нищеты.

Верность

Верность друга нужна и в счастье, в беде же она совершенно необходима.

Вечность

Вечного нет ничего, да и долговечно тоже немногое.

Власть

Власть над собой - высшая власть.

Возможности

Пока есть возможность, живите весело!

Добро

Кто сделал доброе дело, пусть молчит - говорит пусть тот, для кого оно было сделано.

Доверие

Доверие, оказанное вероломному, даёт ему возможность вредить.

Душа

Душа - это бог, нашедший приют в теле человека.

Величие души должно быть свойством всех людей.

Еда

Избыток пищи мешает тонкости ума.

Желание

Где ты ничего не можешь - там ты должен ничего не хотеть.

Жестокость

Жестокость всегда проистекает из бессердечия и слабости.

Жизнь

Первый же час, давший нам жизнь, укоротил её.

Век живи - век учись тому, как следует жить.

Все заботятся не о том, правильно ли живут, а о том, долго ли проживут; между тем жить правильно - это всем доступно, жить долго - никому.

Если хочешь жить для себя, живи для других.

Жить - значит бороться.

Жить - значит мыслить.

Зависть

Видишь, как несчастен человек, если и тот, кому завидуют, завидует тоже.

Законы

Закон должен быть краток, чтобы его легко могли запомнить и люди несведущие.

Здоровье

Одно из условий выздоровления - желание выздороветь.

Книги

Чрезмерное обилие книг распыляет мысли.

Любовь

Хочешь быть любимым - люби.

Люди

Люди верят больше глазам, чем ушам.

Нет ничего хуже зрелищ. Со зрелища человек возвращается тупым, озлобленным и жестоким - и всё потому, что он побыл среди людей.

Мир

Если ты не можешь изменить мир, измени отношение к этому миру.

Молчание

Если хочешь, чтобы о чем-то молчали, молчи первый.

Кто молчать не умеет, тот и говорить не способен.

Мудрость

Пусть мудрому никто, кроме него самого, не нужен, он всё-таки желает иметь друга, хотя бы ради деятельной дружбы, чтобы не оставалась праздной столь великая добродетель.

Мужество

Бедствие даёт повод к мужеству.

Гнев делает мужественнее лишь того, кто без гнева вообще не знал, что такое мужество.

Мужество без благоразумия - только особый вид трусости.

Истинное мужество заключается не в том, чтобы призывать смерть, а в том, чтобы бороться против невзгод.

Наказания

Кого боги хотят покарать, того они делают педагогом.

Всякий разумный человек наказывает не потому, что был совершён проступок, но для того, чтобы он не совершался впредь.

Ненависть

Чем несправедливее наша ненависть, тем она упорнее.

Несовершенство

Способность расти есть признак несовершенства.

Нравственность

Главное условие нравственности - желание стать нравственным.

Обиды

Кто собирается причинить обиду, тот уже причиняет её.

Отвага

Мы на многое не отваживаемся не потому, что оно трудно; оно трудно именно потому, что мы на него не отваживаемся.

Победа

Победителю мир выгоден, побеждённому же просто необходим.

Пороки

Дело не в том, чтобы пороки были малы, а в том, чтобы их не было, а иначе, если будут хоть какие-то, они вырастут и опутают человека.

Правда

Язык правды прост.

Право

Равенство прав не в том, что все ими воспользуются, а в том, что они всем предоставлены.

Преступление

Задуманное, хотя и не осуществлённое преступление есть всё же преступление.

Кто, имея возможность предупредить преступление, не делает этого, тот ему способствует.

Одни преступления открывают путь другим.

Разум

Если ты хочешь всё подчинить себе, то самого себя подчини разуму.

Родина

Любят родину не за то, что она велика, а за то, что своя.

Смерть

Мы дорого ценим умереть попозднее.

Смерть мудреца есть смерть без страха смерти.

Старость

Гнёт возраста чувствует только тело, а не душа, и состарились одни лишь пороки и то, что им способствует.

До старости я заботился о том, чтобы хорошо жить, в старости забочусь о том, чтобы хорошо умереть.

Страдания

Не чувствовать страданий несвойственно человеку, а не уметь переносить их не подобает мужчине.

Страх

Если хочешь ничего не бояться, помни, что бояться можно всего.

Судьба

Желающего идти судьба ведёт, нежелающего - тащит.

Счастье

Без товарища никакое счастье не радует.

Никогда не будет счастлив тот, кого мучает вид бо́льшего счастья.

Никогда не считай счастливцем того, кто зависит от счастья.

Никогда счастье не ставило человека на такую высоту, чтобы он не нуждался в других.

Учение

Лучше изучить лишнее, чем не изучить ничего.

Учителя

Когда боги хотят покарать человека, они делают его учителем.

Философия

Наука о добре и зле одна только составляет предмет философии.

Царь

Царям принадлежит власть, а гражданам - собственность.

Человек

Если человек не знает куда он плывёт - то для него нет попутного ветра.

Никто не становится хорошим человеком случайно.

Человек по своей природе - животное чистое и изящное.

Щедрость

Истинно щедр тот, кто даёт из того, что принадлежит ему самому.

на другие темы

Больше есть вещей, которые нас пугают, чем таких, которые мучают нас, и мы чаще страдаем от воображения, чем от действительности.

Величие некоторых дел состоит не столько в размерах, сколько в своевременности их.

Веселье не наполняет сердце, а лишь разглаживает морщины на лбу.

Всякий человек столь же хрупок, как все прочие: никто не уверен в своём завтрашнем дне.

Если бы на Земле существовало только одно место, откуда видны были звёзды, к нему бы отовсюду стекались люди.

Живи с людьми так, будто на тебя смотрит бог, говори с богом так, будто тебя слушают люди.

Как пышность пиров и одежды есть признак болезни, охватившей государство, так и вольность речи, если встречается часто, свидетельствует о падении душ, из которых исходят слова. И не приходится удивляться, если испорченность речи благосклонно воспринимается не только слушателями погрязнее, но и хорошо одетой толпой: ведь отличаются у них только тоги, а не мнения. Удивительнее то, что хвалят не только речи с изъяном, но и сами изъяны.

Кто громоздит злодейство на злодейство, свой множит страх.

Кто живёт ни для кого, тот не живёт и ради себя.

Никогда число прожитых дней не заставит нас признать, что мы прожили достаточно.

Первое условие исправления - сознание своей вины.

Подняться в небо можно из любого закоулка.

Проводи время только с теми, кто сделает тебя лучше, допускай к себе только тех, кого ты сам можешь сделать лучше.

Сильнее всех - владеющий собой.

Цезарю многое непозволительно именно потому, что ему дозволено всё.

Через тернии, к звёздам.

ПИСЬМО СІІІ

Сенека приветствует своего Луцилию!

Почему так смущаешься тем, что случайно может тебе случиться, а может и не случиться? Имею в виду пожар, падение дома и все остальное, что выпадает нам на долю, но не подстерегает нас. Скорее будь осмотрительным и всячески оберігайся того, что выслеживает нас, хочет поймать в ловушку. Оказаться среди обломков корабля на море, перевернуться вместе с повозом - все это, хоть и тяжелые, но далеко не ежедневные случаи, а вот человек человеку грозит ежедневно. Против этой опасности вооружайся, с нее не спускай сторожкого глаза! Ведь не бывает беды, которая случалась чаще, держалась бы жестче, подкрадывалась бы улесливіше. Буря, прежде чем ударить, угрожает громом; здание, перед тем, как рухнуть, трещит; пожар предвещает дым. Напасть же, которая идет от человека,- внезапная, и, чем ближе она подступает, то усерднее скрывается. Ошибаешься, доверяя выразительные лица встречных: с виду они люди, с нрава - звери; разница разве в том, что со зверем опасно встретиться с глазу на глаз; кого же он оставит, того уже не ищет, потому что только необходимость побуждает его наносить вред. Зверя гонит к нападению или голод, или страх. Человек же убивает человека ради удовольствия.

И все же об опасности, которая грозит тебе со стороны человека, думай так, чтобы не забывать и о долге человека. На кого-то одного смотри, чтобы он тебе не повредил, а на второго - чтобы ты ему не повредил. Радуйся с чужих успехов, співчувай неудачам и помни, чем ты должен помочь другим людям, а чего должен избегать. Чем воспользуешься, когда будешь жить в такой способ? Хотя все равно смогут тебе повредить, но обмануть не смогут. А тем временем, насколько возможность, ищи убежища в философии. Она примет тебя в свое лоно, в ее святыни будешь или безопасный, или безопаснее. Сталкиваются между собой только те, кто проходжається одной и той же дорогой. Но и самой философией ты не должен хвастаться; для многих, кто пользовался ею слишком вызывающе и самоуверенно, она стала причиной опасности. Пусть она избавит пороков тебе, а не кому-то другому упрекает его пороками; пусть не пренебрегает общепринятыми обычаями; пусть не делает вид, что осуждает все то, от чего сама удерживается. Можно быть мудрым, не напускаючи на себя спеси, не навлекая зависти.

1. Луций Анней Сенека Нравственные письма к Луцилию Перевод А.Содомори
2. ПИСЬМО II Сенека приветствует своего Луцилию! Из писем, что их пишешь...
3. ПИСЬМО IV Сенека приветствует своего Луцилию! Настойчиво продолжай...
4. ПИСЬМО VI Сенека приветствует своего Луцилию! Я понимаю, Луцілію,...
5. ПИСЬМО VIII Сенека приветствует своего Луцилию! «Ты велиш мне,- так...
6. ЛИСТ Х Сенека приветствует своего Луцилию! Так-так. Я не...
7. ПИСЬМО XII Сенека приветствует своего Луцилию! Повсюду, куда не...
8. ПИСЬМО XIII Сенека приветствует своего Луцилию! Знаю, тебе не...
9. ПИСЬМО XIV Сенека приветствует своего Луцилию! Согласен: уже от...
10. ПИСЬМО XV Сенека приветствует своего Луцилию! Был у наших предков,...
11. ПИСЬМО XVI Сенека приветствует своего Луцилию! Знаю, Луцілію, ты не...
12. ПИСЬМО XVIII Сенека приветствует своего Луцилию! Вот и декабрь,...
13. ПИСЬМО XIX Сенека приветствует своего Луцилию! Аж подпрыгнул, случайно,...
14. ПИСЬМО XX Сенека приветствует своего Луцилию! Если ты здоров и...
15. ПИСЬМО XXI Сенека приветствует своего Луцилию! То ты думаешь, что...
16. ПИСЬМО XXII Сенека приветствует своего Луцилию! Ты, наконец,...
17. ПИСЬМО XXIII Сенека приветствует своего Луцилию! Надеешься,...
18. ПИСЬМО XXV Сенека приветствует своего Луцилию! Что касается двух...
19. ПИСЬМО XXVII Сенека приветствует своего Луцилию! «Ты вот даешь...
20. ПИСЬМО XXIX Сенека приветствует своего Луцилию! Спрашиваешь нашего...
21. ПИСЬМО XXX Сенека приветствует своего Луцилию! Видел я Ауфідія...
22. ПИСЬМО XXXI Сенека приветствует своего Луцилию! Узнаю моего...
23. ПИСЬМО XXXII Сенека приветствует своего Луцилию! Все вивідую о...
24. ПИСЬМО XXXIV Сенека приветствует своего Луцилию! Кажется мне, что...
25. ПИСЬМО XXXVII Сенека приветствует своего Луцилию! Крупнейшая из твоего...
26. ПИСЬМО ХL Сенека приветствует своего Луцилию! Я благодарен тебе за то,...
27. ПИСЬМО XLI Сенека приветствует своего Луцилию! Хорошо И спасительно для...
28. ПИСЬМО XLIII Сенека приветствует своего Луцилию! Ты спрашиваешь,...
29. ПИСЬМО ХLVI Сенека приветствует своего Луцилию! Обещанную твою книгу...
30. ПИСЬМО XLVIII Сенека приветствует своего Луцилию! На твоего письма,...
31. ПИСЬМО XLIX Сенека приветствует своего Луцилию! Разве что равнодушный и...
32. ПИСЬМО L Сенека приветствует своего Луцилию! Твое письмо я получил...
33. ПИСЬМО LII Сенека приветствует своего Луцилию! Что же это за такая...
34. ПИСЬМО LIII Сенека приветствует своего Луцилию! На что только не...
35. ПИСЬМО LIV Сенека приветствует своего Луцилию! Долгий отпуск дало...
36. ПИСЬМО LVI Сенека приветствует своего Луцилию! Пусть я пропаду, если...
37. ПИСЬМО LVII Сенека приветствует своего Луцилию! Вынужден...
38. ПИСЬМО LIX Сенека приветствует своего Луцилию! Большое наслаждение я...
39. ПИСЬМО LX Сенека приветствует своего Луцилию! Жалуюсь, сопереживаю и возмущаюсь,...
40. ПИСЬМО LХІV Сенека приветствует своего Луцилию! Вчера ты был с нами....
41. ПИСЬМО LХVІ Сенека приветствует своего Луцилию! После многих лет...
42. ПИСЬМО LХVІІ Сенека приветствует своего Луцилию! Чтобы и себе начать...
43. ПИСЬМО LXVIII Сенека приветствует своего Луцилию! Присоединяюсь к...
44. ПИСЬМО LХІХ Сенека приветствует своего Луцилию! Я бы не хотел, чтобы...
45. ПИСЬМО LХХІ Сенека приветствует своего Луцилию! Часто советуешься со...
46. ПИСЬМО LХХII Сенека приветствует своего Луцилию! То, о чем...
47. ПИСЬМО LXXIII Сенека приветствует своего Луцилию! По моему мнению, очень...
48. ПИСЬМО LХХІV Сенека приветствует своего Луцилию! Твое письмо и утешил...
49. ПИСЬМО LХХV Сенека приветствует своего Луцилию! Ропщешь, что...
50. ПИСЬМО LXXVI Сенека приветствует своего Луцилию! Ты грозиш...
51. ПИСЬМО LXXVII Сенека приветствует своего Луцилию! Сегодня нежданно...
52. ПИСЬМО LХХVIII Сенека приветствует своего Луцилию! То, что страдаешь...
53. ПИСЬМО LХХІХ Сенека приветствует своего Луцилию! Жду от тебя...
54.




Copyright © 2024 Медицина и здоровье. Онкология. Питание для сердца.